Мартин Сэй - Зеркальный вор

Чем может быть вызван столь внезапный приступ? Он не встречал эту девушку прежде и не имеет понятия, кто она такая. Кремовый оттенок кожи, заостренные черты лица, вызывающе-упрямый взгляд — да ее и красивой-то не назовешь, разве что в самом общем смысле, поскольку цветущая юность прекрасна всегда. Возможно, дело в ее природном запахе. Гривано не столько зачарован, сколько испуган. Он более не решается смотреть ей в лицо. Вместо этого его глаза неотрывно сфокусировались на столешнице и, кажется, вот-вот прожгут ее насквозь, подобно гибельным зеркалам Архимеда. В то же время перед его мысленным взором возникает другая картина: мертвый Жаворонок и розовые куски мяса, вырванные пушечным ядром из его тела и разбросанные по квартердеку «Черно-золотого орла». Но почему именно этот образ преследует его сейчас?

Старик-прокуратор возобновляет свои гневные речи; при этом с его губ, надвое деля подбородок, стекает струйка коричневого соуса.

— Наши стеклодувы недостаточно лояльны и плохо управляемы! Они могли бы с легкостью раздавить конкурентов из Флоренции и Амстердама, но они не желают учиться, не желают меняться, им недостает научных знаний! Вот скажите: чем город Святого Марка превосходит город Святого Петра? Да тем, что над ним никогда не довлели языческие традиции! Благодаря этому мы смогли поднять стекольное производство до уровня великого искусства — и по сей день это единственная сфера деятельности, в которой наши современники обошли своих языческих предтеч. Казалось бы, в этой ситуации мастерские Мурано должны привлекать толпы художников, инженеров и архитекторов, должны подавать пример новаторства нашим ученым мужам. А чем гильдия занимается вместо этого? Торгует зеркалами! Красивыми безделушками для женщин и содомитов!

Едва гости расправляются со своими порциями, как их место занимают новые: жаркое из куропаток с баклажанами, телятина с лимонным соусом, суп из певчих птиц с тертым миндалем. По мере того как пустеет каждое расписное блюдо, на нем из-под крошек и соуса возникают образы полуобнаженных античных богинь изобилия и плодородия — Анноны, Фелиции, Юноны Монеты, — благословляющих дом Контарини. Далее настает черед отварного тельца, фаршированных гусей, пирогов с курятиной, маринованных свиных ножек, тушеных голубей, вареной колбасы по-болонски и прозрачных луковиц, вращающихся в чашках с темным бульоном, как незрячие глаза в широких глазницах. Гривано едва прикасается к еде. Девушка на периферии его поля зрения сидит почти без движения и ест еще меньше, чем он.

Наконец Контарини встает со своего места во главе стола и поднимает руку властным жестом, чуть согнув ладонь.

— Безусловно, это верх неприличия: торопить гостей во время трапезы, — говорит он. — И я заранее приношу вам свои извинения. Однако мой уважаемый коллега, синьор делла Порта, сообщает, что подготовленная им демонстрация должна начаться сейчас же, если мы не хотим лишить себя этого удовольствия. Ибо успех данного дела — как, впрочем, и многих других дел — напрямую зависит от ярких лучей полуденного солнца. Более я ничего не скажу вам прежде времени, дабы не навлечь на себя безмерный гнев нашего миниатюрного неаполитанца. Теперь прошу всех проследовать через двор в помещение, где для нас уже расставлены стулья!

Торопливо пробормотав извинения, Гривано вскакивает и первым покидает двор, чтобы хоть ненадолго уединиться и наконец взять себя в руки. Пульс неравномерно бьется в висках и груди, подобно молотам рабочих, загоняющих сваи в вязкую глину. «Я попросту болен, — думает он. — Банальная лихорадка из-за вредных испарений лагуны. Это совпадение, никак не связанное с девушкой». Но, рассуждая таким образом, он не может удержаться от сравнения себя с плохим актером, повторяющим чужие подсказки перед незримой публикой в темном зале собственного разума. И это притом, что какая-то сокровенная часть его сознания уже знает правду.

Поскольку в его желудке нет почти ничего, могущего замедлить действие вина, поступь Гривано тяжела и нетверда. Войдя в главный зал, он обнаруживает, что оттуда уже вынесли рыцарскую амуницию, одновременно затемнив ширмами и шторами все окна. Теперь слабый свет проникает в зал только через крытую галерею с фасадной стороны, переливаясь отблесками вод Гранд-канала на потолочных фресках. Где-то поблизости — он не может понять, где именно, — слышится легкий металлический звон и сдавленный детский смех.