Хулио Кортасар - Дивертисмент

– Что ж, все, как ты предсказала, – признал я.

– Все, да не все: видишь, он сдается, – сказала Марта, кивая на выставленное в окне объявление.

На проспекте Сан-Мартин мы сели на трамвай, идущий в Чакариту, где нырнули в метро, чтобы побыстрее добраться до центра. Так как, для того, чтобы разговаривать в этом транспортном средстве, нужно обладать недюжинными голосовыми связками, а главное, ярко выраженной склонностью к каннибализму, – весь путь мы проделали молча, вплоть до самого дома. Только здесь, уже войдя в дом, мы впервые посмотрели друг другу в глаза, и Марта вдруг бросилась мне в объятия, повиснув у меня на шее со страстностью, которую я предпочел бы обнаружить в Су сане. Ее била дрожь, и мне пришлось налить ей джина и даже отнести ее на диван. Но Марта не могла себе позволить успокоиться до тех пор, пока не было выяснено кое-что еще. Вскочив с дивана, она попросила дать ей чек из последней кондитерской, на котором я записал телефон с объявления о сдаче дома в аренду.

– И что ты собираешься спрашивать? – поинтересовался я и вышел на кухню за банкой пива, которое умеет весьма успешно освежить мне душу.

– Не знаю, все, что требуется в таких случаях…

Марта нервно дергала диск, ошибалась, снова начинала набирать номер, с недовольно-нетерпеливым выражением лица.

В тот момент я и не понимал, какую ошибку совершаю, позволив Марте звонить самой. Наверное, выяснить все должен был сначала я. Когда я вернулся с кухни (где задержался, чтобы дать прислуге указание – готовить на двоих), Марта тихо лежала на диване, так знакомо свернувшись калачиком. В открытое окно еще были видны разлетавшиеся во все стороны клочки разорванного чека.

– Ну, что тебе сказали? – спросил я, смирный, как овечка.

– Сто восемьдесят в месяц, со всеми обычными формальностями.

– Ну да, но я не об этом… Ты не спросила, кто владелец дома?

– Владелец – Нарцисс, – прошептала Марта и разревелась, глядя мне прямо в глаза.

Лекция профессора Иванишевича, прочитанная за завтраком, для истории литературы, разумеется, куда важнее обеих «Аргентинских песен», написанных мною в метро на линии «А». Тем не менее я полагаю уместным вставить их в текст именно здесь.

Мне с лихвой хватило времени поразмышлять над тем, что мое поведение, мой способ существования в этом мире будут подвергнуты строжайшему осуждению в тот день, когда все мы очертя голову бросимся реализовывать на практике ту жизнь, что была описана коммунистической теорией, а на то, что дело идет именно к этому, указывает весь ход политической истории нашего столетия. Это стремление к одиночеству, этот отказ от активного действия, неприятие общества – все это получит надлежащие (на тот день) эпитеты. Трусливое бездействие поколения сороковых, и так далее, в том же духе. По заказу какого-нибудь диалектика-объективиста нам устроят хорошую головомойку в учебниках по истории литературы. Римляне, наблюдающие за прохождением варваров по городу, и прочие столь же яркие образные аллюзии. Прибытие на станцию «Конгресо» вывело меня из этого сардонического самобичевания: на улице Рио-Бамба в десять утра было уже так жарко, что ни о каком благотворном самосозерцании и речи быть не могло. Любитель сюрпризов, я не известил донью Бику о том, что явлюсь к ней в такую рань. Ожидаемый эффект был получен: донья Бика просто остолбенела, увидев меня на пороге, одетого в строгий летний костюм и соломенную шляпу. Сунув ей в руки букетик маргариток, я горячо поцеловал ее в щеку.