Герберт Розендорфер - Великие перемены

(Я не могу себе представить, что это изнутри сплачивает мир большеносых.)

Потом он пригласил меня посетить его в Ки Цзы-бу. При этом его похожее на детскую попку лицо излучало полную уверенность в том, что этим приглашением он оказывает мне величайшую милость, долженствующую вызвать зависть остального человечества.

Почему господин Фа Си-би помешался именно на мне, незначительном карлике, мне не совсем ясно. Вероятно, его привлекла возможность обратить кого-то в свою веру, а именно в Шпо . Я твердо вознамерился съездить туда, поскольку господин Фа Си-би уверил меня, что летом там нет никакого снега.

С той поры, как я вернулся из города «Большое Яблоко», прошло много дней. Близится конец восьмой луны по исчислению большеносых, и я успел пережить здесь такие вещи, которые до этого посчитал бы невозможными.

Вначале я хотел съездить в Ки Цзы-бу, чтобы скоротать время до возвращения из Ю-Э-Сэй моего друга господина Ши-ми, и узнать у господина Фа Си-би, что же в конце концов значит этот Шпо, но все случилось иначе.

Без денег в мире большеносых ты еще большее ничтожество, чем у нас. Более того: ты сам себе кажешься совершенно ненужным. У тебя такое чувство, что тебя все время подталкивают к пропасти. У тебя такое чувство, что ты мешаешь тем, у кого есть деньги. Те, у кого есть деньги, накачивают вокруг себя воздух, и тебя вдавливает в стену. Я это пережил, когда был эрзац-карликом в цирке. Не иметь денег вообще — это ужасно, а иметь их мало, все равно, что быть постоянно грязным. Если бы мне иной раз не улыбалось счастье — о чем ты мог прочитать на предыдущих страницах, тем самым оказывая мне незаслуженную честь, направив свой бесценный яшмовый глаз на мою ничтожную писанину, повторяю — если бы мне время от времени не улыбалось счастье, я бы, вероятно, давно погиб. Я, конечно, не могу рассчитывать на то, что это улыбающееся счастье будет и впредь регулярно благословлять меня деньгами. Поэтому я заключил с господином Ши-ми определенную сделку. За то доверие, которое он испытывает ко мне, перехвалить его невозможно.

Итак: он «подкинул» мне в виде ссуды немалую сумму, которую я обязан вернуть ему своеобразным способом. (Дело не только в том, что он доверяет моему слову — здесь он может быть спокоен, я его сдержу даже ценой своей жизни — дело в том, что он не сомневается в моем триумфальном возвращении.) После того, как я буду благосклонно оправдан Его Императорской Милостью, я должен по возможности скорее привести в порядок свои дела в нашем родном времени, взять некоторое количество «серебряных корабликов», несколько ценных серебряных и золотых украшений и одну из моих уже и в наше время считающихся древними рукописей «Истинной книги о южной цветущей стране», [45] Имеется в виду китайский монах-даосист Тао Хун Цзин (452–536) по прозвищу «Цветущий юг», один из крупнейших ученых своего времени, теоретик секты с горы Маошань близ Цзянькона. Он превратил свою обитель в центр светского и религиозного образования. Видимо речь идет о его каноне. — Примеч. пер. а затем продать эти, ставшие за тысячу лет бесценными, сокровища моему другу Ши-ми.

Таким образом, благодаря другу Ши-ми, я был спасен от падения в пропасть.

Прошло два дня, как я вернулся в Минхэнь. Господин Ши-ми дал мне с собой свой запирающий прибор, чтобы я смог открыть дверь в его квартиру и жить в ней. Это позволило мне сэкономить деньги. Я бродил по городу в поисках тех мест, которые видел когда-то, и когда шел по улице, на которой находился Гоу-тел «Четыре времени года», вдруг услышал крики.

— Смотрите-ка, он тоже здесь, — завопил какой-то человек, и вскоре после этого меня по плечу рубанула тигриная лапа, да с такой силой, что у меня подкосились колени. И кто же это оказался? Ты, может быть, помнишь, что в письмах из своего первого путешествия я часто упоминал о господине Юй Гэнь-цзы, леснике, могучем бородатом знатоке деревьев, который был таким дружелюбным и веселым.

И именно этот Юй Гэнь-цзы, огромный как медведь, висел надо мной, ревел от радости и повторял все время одно и тоже: «Этого не может быть, это невозможно, да это же старина Гао-дай, ты оказывается еще жив? Как у тебя дела? Вот так радость!» И он прижал меня к своей груди, широкой, как у жеребца, и потащил тут же в ближайшую харчевню со странным названием «Что ставят в театре на сцену» и заказал бутылку Шан-пань Мо-те. Он даже вспомнил и о том, что пятнадцать лет назад мы с ним редко пренебрегали этим напитком.