Будимир - Сон дураков

Я уже рассказывал тебе о реинкарнации, что после смерти человек распадается на дхармы, а с рождением дхармы соединяются вновь, появляется новый человек и новая душа. Случайное повторение той души, которая уже когда-то жила, невозможно. Но ведические мудрецы могли осмысленно собирать дхармы человека после смерти. В результате рождались те же души, что жили раньше. А так как веды позволяют помнить всё, получалось, что человек как бы и не умирал, а только менял своё тело на новое.

— Ты один из них? — спросил я с удивлением.

— Да! Поэтому я помню, что было в древности, и могу тебе это поведать.

— А что ты делаешь здесь?

— С тобой разговариваю.

— Нет! Здесь, в армии?

— Я здесь из-за тебя!

— Но почему из-за меня?

— Ты тот, кого мы ждали!

— Кто это мы?

— Наш род!

— И кто я такой, чтобы меня ждать?

— Ты посланец из мира Кирия!

— В первый раз слышу о таком мире!

— Поэтому я здесь, чтобы помочь вспомнить тебе всё! Слушай дальше. Мы пронесли свою культуру до сегодняшних дней, но образ, созданный Сатаной, очень силён, и живы нашей не хватает для полноценной, счастливой жизни. Чтобы как-то выжить и бороться за свободу, мы из своего рода выбрали странников, которые должны были идти в мир и обеспечивать поддержку роду. Я странник, и моя задача — жить в социуме. Мне было необходимо стать математиком и через это пробить канал к Сатане, чтобы мудрецы из моего рода, находясь у себя на Алтае, по этому каналу нанесли ему ощутимый удар. Но планы поменялись.

Как-то утром я испытал сильное веденье, мне необходимо было срочно ехать в свой род. Я, бросив свою учебу, поехал в горы.

Учась в университете, да и вообще находясь в современном, цивилизованном обществе, со временем я терял те веденья. Это закономерно, мне приходится бывать во многих системах, а жить вне них невозможно. Поэтому, чтобы действительно ведать, мне надо хоть изредка возвращаться домой. Но на этот раз меня вызвали во время сессии.

Когда я появился в своём роду, то выяснилось, что меня там с нетерпением ждали. В тот же вечер было вече, куда меня пригласили. На капище был разведён огромный костер, и мы сидели вокруг него, вдыхая свежий воздух, смешанный с дымом.

Я увидел тебя с длинными тёмными волосами, абсолютно голого, в окружении нагих людей. Все улыбались, а ты сказал: «Добрыня, я уже здесь, встречай меня».

Я ведал, что делать. Мне нужно было уйти из университета и призваться в армию, где я встречу тебя. Больше о тебе я ничего говорить не буду. Ты сам должен вспомнить. Кто ты, и откуда прибыл, и каковы твои задачи. Кроме тебя, этого никто не ведает. При нашей первой встрече я ужасно волновался, поэтому так часто извинялся и вообще вёл себя глупо.

— Думаю, глупец это я, так как мне ничего не понятно, — сказал я.

— Ничего, — улыбнулся Добрыня, — твоя глупость объяснима, ты попал сразу в сеть систем, а там, где ты жил, сатанинских систем не существует. У тебя отсутствует на них должный иммунитет, поэтому ты и попросил помощи, поэтому я здесь. Ты сам себе выбрал судьбу и идёшь в соответствии с ней. Возможно, вскоре я выполню свою задачу, и если ты не обретёшь себя вновь, придёт ещё кто-то и вытащит тебя из забытья. Но дальше останешься только ты, и никто не сможет тебя вести. Ты сам должен будешь вести других!

Мне стало не по себе, кто-то (пусть это даже я) уже решил за меня мою судьбу. Мне стало страшно. Я не готов был к такой ответственности. Да и что я собой представлял: молодой паренёк двадцати лет, в голове ничего нет, и мне говорят, что я посланец и должен спасать мир. Чушь какая-то. В мрачном состоянии я попрощался с Добрыней и отправился в казарму.

Моя служба в армии подходила к концу. Последние месяцы, вопреки моему ожиданию, летели стремительно. Можно сказать, что я наслаждался ими.

Жизнь дедушки и дембеля не особо обременительна, их мало кто трогает. Они погружены в тоску по дому. Я же эту тоску не испытывал. У меня находилась куча преддембельских дел: расклеивал фотографии в альбом, заканчивал светомузыкальную установку, которую сам спаял (на её примере я стал иметь представление об электронике).

Уходил я на гражданку во вторую очередь, а Добрыня в первую.

В день его отбытия мы встретились перед казармой. Он был в парадной форме и с чемоданом. Ждал построения.

День был по-весеннему ласков. Мы сели на лавочку и стали наблюдать за воробьями, скачущими по плацу. Медленно стали стекаться дембеля, они стояли небольшими группами и прощались друг с другом. Этот день им грезился два года и теперь, когда он пришёл, то кажется грустным. То, к чему за время службы привыкли, то, чем жили, а главное, друзья — всё это должно уйти в прошлое.