Андрей Волос - Недвижимость

Видите ли, тут какая вещь… Вот я вам сейчас покажу. Разве бы мы отсюда когда двинулись? У-у-у-у-у!..

Он положил сигарету, засучил рукав и предъявил желтый пластырь, наклеенный на левое предплечье.

— Видите? Вот эта чепухенция стоит десять долларов. Мне на месяц нужно три упаковки по десять штук в каждой. Умножаем десять на тридцать: итого триста. Это, так сказать, кредит. Что же касается дебета, каковой существует у нас в одном-единственном виде, то есть пенсии, то… Тьфу, даже вспоминать не хочется. -

Он отмахнулся. — В общем, совершенно негодная получается арифметика.

Застегнул рукав и снова взял сигарету.

— Можно бы, конечно, и без них… Но без них — это, скорее всего, недолго. И — до свидания. Уж я не буду вам рассказывать в деталях… короче говоря, как ни крути, а нужны они мне просто позарез… Из этой хреновины нитроглицерин поступает в кровь в течение суток. И равномерно! Вот что важно! Рав-но-мер-но!..

Здесь ведь такая штука, — он сморщился и легонько постучал кулаком по груди, — что без равномерности просто ни в какие ворота. Таблетка что? — сначала много, потом мало. Потом следующая таблетка — опять много. А сердечная мышца этого не любит. Ой не любит! Ее пошатает-пошатает, а потом кувырк — и готово. Такая вот ерундовина. Следовательно, через пару неделек, от силы через месячишко — на бугорок. Не хотите на бугорок?

Тогда просим под капельницу — капельница тоже равномерность обеспечивает… Но не могу же я остаток жизни под капельницей провести? Сами посудите. Это и физически невозможно, и… да что говорить! А раз невозможно — тогда вот… пожалуйте бриться.

Пластыречек забугорный. А?

— Понятно… Послезавтра можно будет посмотреть две квартиры. По описанию подходящие.

— Во сколько приедете? — забеспокоился Будяев.

— Позвоню.

— А завтра не поедем?

— Завтра не поедем. Завтра мне в Ковалец нужно ехать.

— Ого!.. Опять в Ковалец! Все по тем же делам?

— Все по тем же, — кивнул я.

— Эх-хе-хе… Да уж, делишки…

Будяев стряхнул пепел и уставился на тлеющий кончик сигареты.

— Видите ли, Сережа, — сказал он. — Все это, конечно, шелуха… все равно существуют неизбежные окончания… Зачем мне вечная игла для примуса, если я не собираюсь жить вечно. Помните? — Он хмыкнул. — Тут ведь вот какая смешная штука. Личная смерть — это событие громадное, конечно. Очень, очень значительное… Но все же гораздо любопытнее размышлять о человечестве в целом. А?

— Не знаю, — ответил я. — Разве?

— Конечно! — оживился Будяев. — Несомненно! И что интересно?

Человечество в целом ведет себя точь-в-точь как большая колония дрожжевых бактерий. Ну, вы знаете: стоит этим закукленным тварям оказаться в подходящей среде, как они встрепетываются и начинают жить полнокровной и радостной жизнью. Что касается среды, то это, допустим… — Он махнул сигаретой. — Допустим, это виноградный сок.

— Допустим, — кивнул я. — Еще бы. Очень подходящая среда.

— Вот-вот. Ожив, они без устали поглощают сахар и непрерывно размножаются. А вместо сахара выделяют алкоголь. Чем больше их становится, тем быстрее идет дело. Сахар, понятное дело, убывает. Зато увеличивается концентрация алкоголя. Должно быть, каждая… гм… гм… особь? — Будяев посмотрел на меня, словно ожидая, приму ли я это слово; я принял. — Каждая особь озабочена тем, чтобы сожрать как можно больше. Вещь экзистенциальная: надо полагать, именно в этом видится им смысл их короткого, но бурного существования.

Часы в соседней комнате пробили четыре. Будяев поднял брови и пристроил дымящийся окурок на пепельницу. Затем свинтил крышки с четырех или пяти склянок, которые стояли возле, и методично вытряс из них множество разноцветных таблеток. Как только он положил на блюдечко последнюю, раздался голос Алевтины Петровны:

— Димулечка, время!

Тут же и она сама появилась на пороге с большой кружкой в руках.

Удовлетворенно мыча, Будяев высыпал таблетки в рот и припал к воде.

— Вот так, — сказал он, ставя кружку и облизываясь. — Их становится больше. С каждым днем. Не исключено, что по мере размножения, то есть по мере снижения доли сахара, приходящегося на душу населения, эти существа тоже начинают относиться друг к другу все более нервозно и подозрительно. Можно предположить, что уличенных в воровстве бьют смертным боем. Между тем процесс идет. Отдельные случаи нехватки сахара переходят в его тотальный дефицит, поэтому и единичные стычки перерастают в широкомасштабные столкновения. Что дальше, Сережа? Дальше они неизбежно стихают. Я имею в виду столкновения. Не подумайте, что никто уже не хочет сахара. Нет. Просто концентрация алкоголя достигла такого уровня, что серьезно сказывается на всеобщем самочувствии. И как следствие на способности вести боевые действия. Понимаете? Наступает период вялой мирной жизни, духовным содержанием которой становятся болезненные воспоминания о том, как много прежде было сахара и как мало — алкоголя…