Андрей Волос - Победитель

— Там есть все необходимое, — ответил Рузи. — Вам ничего не понадобится. Постель мы принесем позже.

Тараки судорожно вздохнул.

— Хорошо… я вам верю…

Он тяжело поднялся, протянул руку, показал на черный кейс, стоявший в углу.

— Я вас попрошу… тут деньги и кое-какие украшения. Проследите, пожалуйста, чтобы это передали жене.

Рузи успокоительно кивнул. Успокоительно и фальшиво.

Генсек почувствовал противную дрожь. Его человеческая составляющая — разум — говорила ему, что через несколько минут он будет мертв. Животная — вопила и билась, требуя жизни!

За что его убивать? Он ни в чем не виноват. Может быть, сказать им это? Может быть, они поверят, что он… что он не…

Чего стоят сейчас слова?

— Да, и вот еще, — он вынул из нагрудного кармана красную книжечку. — Амин — мой любимый ученик, мой товарищ по борьбе. Я прошу передать ему мой партбилет… в знак доверия.

— Хорошо, — кивнул Рузи.

Тараки протянул билет, но Рузи, вместо того чтобы взять его, неожиданно накинул на потную подрагивавшую руку бывшего Генсека какую-то петлю.

Партбилет упал на пол.

Тараки в ужасе отшатнулся.

— Что вы делаете?!

Экбаль толкнул его к постели.

Тараки дико закричал.

Хадуд попытался зажать ему рот.

Тараки укусил ладонь. Хадуд отдернул руку, яростно ударил кулаком в лицо.

Шатнувшись, Тараки повалился на кровать.

Рузи схватил его вторую руку и в два рывка намотал веревку. Налег на связанные руки животом.

Тараки извивался, рыча и скрипя зубами.

Хадуд всем телом прижал его ноги.

Экбаль схватил подушку.

Дикий взгляд Тараки был последним — подушка закрыла лицо, Экбаль навалился на нее изо всех сил.

Был слышен хрип.

Вождь сильно бился, и им приходилось налегать как следует.

Минут через десять, отдышавшись, завернули тело в саван, принесенный Хадудом, и вынесли из комнаты…

Москва гудела, спешила, мчалась, разбрызгивая лужи, неправдоподобно ярко отражалась в мокрых витринах, вздымала титанические транспаранты, на которых рабочий, колхозница и космонавт стояли в обнимку под надписью

«ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ!»

Она была совершенно живой и реальной, а то, чем он жил еще совсем недавно — жара и пыль Кабула, напряжение постоянной готовности, щекочущее ощущение опасности, Вера, Николай Петрович, Князев, товарищи — все это уже казалось какой-то зыбкой иллюзией, рассеявшимся миражом. Несколько дней назад самолет, унесший их из этого долгого сна, тяжело сел на мокрую взлетную полосу, загремел, заколотился, завыл… сбросил скорость, начал рулежку. Министров ждал темно-синий РАФик со шторками на окнах и две черные «Волги» с синими мигалками. Встречающие — четверо в черных костюмах с черными зонтами в руках — быстро рассадили их по машинам, дверцы захлопнулись, и они умчались. Рампа медленно опускалась. Плетнев вышел на бетон и задрал голову к небу, раз за разом глубоко вдыхая этот сырой, холодный и родной воздух. «Что, не надышишься?» — с усмешкой спросил Симонов. «Да уж, — пробормотал он, вытирая мокрое лицо. — В гостях хорошо, а дома лучше…» Потом грузовик съехал по аппарели, и уже было странно видеть на его бортах арабскую вязь вместо обычных московских номеров…

И, как всегда это бывает, все прежнее стало быстро откатываться, меркнуть, застилаться новыми делами и заботами… Но все же каждый день он, просыпаясь. прикидывал — в Москве утро… а у них уже разгар дня, жара… Должно быть, Вера заглянула к Николаю Петровичу, и они обсуждают свои врачебные победы… и не вспоминают о нем… А может быть, именно в эту минуту она вспоминает? Плетнев видел ее глаза, видел грустную улыбку, с которой она его провожала… В груди становилось тепло, хотелось поднять руки и закричать со всей дури: «Ве-е-е-ера!»

Между тем Симонов выхлопотал им краткосрочные отпуска. Курортный сезон давно кончился, с билетами не было проблем, и поезду оставалось лишь отстучать положенное количество стыков.

Плетнев открыл глаза и с удивлением уставился на знакомый квадрат солнца на столь же знакомых обоях. Ах, он же дома!..

Тишина. Должно быть, мама ушла к первому уроку. Но вот с кухни донеслось какое-то звяканье…

Он со странным чувством рассматривал круглый стол, покрытый плюшевой скатертью — за ним когда-то ему приходилось делать школьные уроки; протертое кресло — прежде в нем спал старый кот Барс… Потом пропал. Отец сказал, что, должно быть, ушел умирать… Несколько стульев, сервант, на верху которого с одной стороны высилась хрустальная ваза, с другой — три металлических кубка разного размера. С той же стороны на стене висели его фотографии. Одна такая же, что в Москве, — Плетнев в одежде дзюдоиста, с медалью на груди стоит на пьедестале, победно вскинув кубок. На других тоже он — вот в бескозырке, с плюшевым медведем в руках, вот с пионерским галстуком на шее, вот уже в курсантской форме, а вот свежеаттестованный офицер с погонами лейтенанта…