Андрей Волос - Хуррамабад

— Сангпуштак? — разочарованно спросил Хаём, заглядывая в пустую коробку.

— Вон, видишь! — сказал Нуриддин. — Как танк проехал!

В свежей зеленой траве был виден след шириной в ладонь — будто прокатали валиком. Он уходил дальше, дальше — и пропадал из глаз на вершине пологого холма.

— Вот что значит — настоящая родина! — пояснил Нуриддин. — Как только я ее вынул из коробки, она тут же двинулась вперед! И ни разу — ты веришь, Никита-амак? — ни разу не оглянулась! Сразу забыла нашу дружбу!

— Слава богу, — сказал Ивачев. — Как говорится… э-э-э… худо дод, худо гирифт!

Бахром, возившийся у очага, высыпал в казан лапшу тонко нарезанной моркови и спросил, подмигнув:

— Никита-амак, вы не забыли лучший способ есть кислое молоко?

Ивачев помотал головой. Что-то щекотало руку. По ладони полз маленький серый жук.

— Не бойся! — сказал Бахром. — Это хараки худо!

— Божий ишачок? — переспросил Ивачев. Солнце слепило, все кругом было зеленым, золотым. Глаза слезились. — Зачем богу такой ишачок?

— Говорят так… — пожал плечами Бахром.

— Э-э-э-э! Что значит — зачем!.. Что значит — говорят!.. Богу все нужно! — воскликнул Нуриддин. — Хаём! Смотри вокруг! Ты видишь? — Смеясь, он хлопнул в ладоши, вскочил, взял мальчика за руки и стал выплясывать с ним в высокой траве, громко распевая: — Смотри! Это твоя родина!.. Ты видишь? Все нужно Богу! Это Божий ишачок! Это трава Бога! Это маки Бога! Смотри, сынок!.. Это горы Бога! Это солнце Бога! Это небо Бога! Это люди Бога! Ты видишь?..

Бахром расставлял рюмки, откупоривал бутылку.

Улыбаясь, Ивачев откинулся в траву и стал смотреть в небо.

Высоко-высоко в безоблачной голубизне выжидающе кружил неторопливый коршун.

Он разогнулся и прислушался, утирая пот тыльной стороной ладони.

— Сирочиддин! Э, Сирочидди-и-и-ин!..

Голос был визгливый и яростный.

Макушин бросил топор возле груды разломанных ящиков и неторопливо пошел к задней двери.

— Вот он! — завопил Толстый Касым, воздымая пухлые кулаки. — Вот он!.. Баран! Вредитель! Пилять! Черт послал тебя на мою голову!..

— Что ты орешь? — спросил Макушин, невольно отступая.

— Что я ору! — голос Толстого Касыма сорвался на визг. — Он спрашивает, что я ору! Я всегда говорил, что тупее русских — только памирцы!.. Это ты поставил здесь бидон масла?! Я спрашиваю — ты поставил?!

В пирожковой стоял полумрак — лампочка давно перегорела, а от света, лившегося в широкое низкое окно над прилавком, с которого прохожие покупали пирожки Толстого Касыма, в это дождливое утро толку было мало.

— Ты поставил?! — не унимался Касым. — Ты?!

Приглядевшись, Макушин увидел на полу поблескивающую лужу, похожую на пыльное зеркало.

— Восемь литров! Ты мне заплатишь за эти восемь литров! До копеечки заплатишь!

— Под ноги надо смотреть, — ответил Макушин. — Он всегда там стоял, бидон-то… Вон пусть и Фарход скажет…

Фарход невозмутимо переворачивал пирожки, шкворчащие в глубоком противне.

— По мне — так хоть куда вы его ставьте, бидон этот поганый, — сообщил он. — Глаза б мои на него не глядели. Все равно вечно под ногами болтается.

— Мерзавцы, — неожиданно ровным голосом сказал Толстый Касым. — Вы меня по миру пустите… — Он схватил пирожок с подноса, на который Фарход только что выложил десяток свежих, еще дымящихся и прыщущих маслом, несколько раз перехватил его из руки в руку, дуя на пальцы, затем торопливо затолкал в рот и, разумеется, обжегся, зафыркал — вытаращенные глаза вращались так, словно две маслины катались по блюдечку.

Макушин вздохнул и пошел назад во двор. Гнусный характер у Толстого Касыма. Не то что у Фархода. Этого ничто не может вывести из равновесия. Вот, например, Фарход никогда не скажет, что у него кончается подтопка. Ори Касым не ори, а мастер Фарход просто сядет возле остывающей жаровни и будет сидеть, посвистывая. Замечательный характер.

Он разломал ящик, отбив от него две стенки, и стал разбирать на дощечки.

Его звали теперь не Сергеем и не Сережей, а Сирочиддином. Только фамилия осталась прежней — Макушин. И то не совсем: прежде ударение было на втором слоге, а теперь на последнем… Впрочем, если ты работаешь на Путовском базаре в пирожковой, твоей фамилией заинтересуются только в том случае, если найдут мертвым возле мусорных контейнеров. А до того момента всем плевать, какая у тебя прежде была фамилия.