Андрей Волос - Хуррамабад

Здесь работа уже шла вовсю. Не прошло и недели, как был образован Народный фронт: Куляб выступил в поддержку режима с оружием в руках — против куда лучше к тому времени вооруженной оппозиции. Дом Карима Бухоро превратился в штаб армии. Бабки сыпались шуршащим зеленым снегом — он отчетливо понимал, что настал самый острый час его жизни: победа сулит исполнение желаний и возмещение всех убытков, поражение же грозит катастрофой такого масштаба, при которой деньги уже не будут иметь значения… Что делать? Такие пересеклись интересы, такие схлестнулись крутые игроки, такими кушами пахла игра, — короче, не до экономии. Отбить бы свой кусок! не затерли бы! не сдвинули бы на край стола небрежным движением!.. Зубами впивался в любую возможность отжать еще.

Месяц… три… полгода… год… чехарда войны. Деньги, деньги, деньги.

Как только заняли Хуррамабад, Карим решил, что пришло, наконец, время перебраться в столицу. Бои еще погромыхивали на окраинах города, постепенно сползая к северо-востоку; на юге к тому времени победа была полной. Победа победой, но теперь он с горечью понимал, что лучше было бы обойтись без войны. Война расшатала жизнь и все поставила с ног на голову. Должно быть, тем людям, что в ней участвовали, казалось, что это веселье должно продолжаться вечно…

Вот и Ориф. Ради чего все было затеяно? Ради дела. Добились своего? Добились. Жизнь не стала проще. Наоборот: чем выше сидишь, тем больше видно самых разных сложностей. Но ведь за это грызлись? За это. Все — путь открыт. Действуй!.. Он и действовал. Еще как действовал… Засыпая, видел разноцветную карту страны… тропы… реки… границы… железнодорожные ветки… дороги… поезда, машины… и ручейки белого порошка, струящиеся дальше, дальше, дальше… а навстречу им такие же — только зеленые, шелестящие… Дело шло! шло дело! А что Ориф? Ориф никак не мог бросить свои цацки: командовал отрядом спецназа, гонял на пару с Негматуллаевым банду Черного Мирзо, широко гулял, чуть не погиб, нарвавшись на засаду во время Гиссарского мятежа, был легко ранен в боях под Дашти-Гургом… Это переполнило чашу терпения Карима. Приказом министра отряд был отозван с позиций, переведен в резерв командования и расквартирован в Хуррамабаде. Выйдя из госпиталя, Ориф вежливо отказался от предложения занять комнату в просторном доме дяди и вместо этого оборудовал себе более или менее благоустроенную квартирку в казармах. Являлся, как правило, раз в неделю, по пятницам. Дел особых у него не было; но и времени ни на что не хватало, потому что жизнь он вел примерно такую, какой она была у Карима после выхода из тюрьмы — рассеянную, шумную, довольно опасную жизнь человека, с которым всякому лестно познакомиться. Наравне с другими, тоже в прошлом полевыми командирами, успешно баллотировался в мадчис. Однако и депутатское звание его характер не переменило.

Вот снова: ж-ж-ж-ж… Самое время. Солнце поднялось. Цветы раскрылись.

Интересно, а где же ульи? Он никогда прежде не задавался этим вопросом.

Ж-ж-ж-ж…

Карим протянул руку и снова нажал на клавишу «talk». Все в порядке, телефон работал.

— А у нас режим, — сообщил Рахматулло по-русски, но до неузнаваемости коверкая отдельные слова сильным акцентом. — Э-э-э-э… как это? Да: нажремся — и лежим!

Он бросил пиалу вверх дном на дастархан и, отдуваясь, отвалился на свернутый чапан, заменявший ему подушку.

— Ты так пыхтишь, словно съел не кусок лепешки с чаем, а целый казан плова, — недовольно сказал Хуршед.

— Да-а-а-а, — мечтательно протянул садовник, поглаживая себя по тощему животу. — И еще большую касу жирной-жирной шурпы, и немного самбусы — пять штук, и…

— И манты из перепелиных языков, — закончил повар. — Ну, размечтался!

— Из перепелиных языков? Ц-ц-ц-ц! Красиво. Это что-то вроде птичьего молока… Но вообще-то насчет этого ты прав: штучек семь-восемь мне бы не помешали… с каймаком и красным перцем…

Хуршед собрал дастархан, встряхнул и спросил, складывая:

— При чем тут птичье молоко?

Вместо ответа Рахматулло извинительно хихикнул.

— Не веришь? Ну и простак ты, Рахматулло… Мне Абдували говорил. Знаешь старого Абдували? Его дочка замужем за одним кулябцем, и этот кулябец, — Хуршед оглянулся и понизил голос, — знает повара, который прежде работал у нашего хозяина… а?.. слышишь?.. и этот повар рассказывал, что готовил ему. И не ему одному, а на большую компанию… понял?

— Господи! — с ужасом сказал Рахматулло и благоговейно приподнял сложенные ладони. — Да где же они взяли столько перепелов?!