Ирина Маленко - Совьетика

Когда я только приехала сюда, корейцы показались мне такими другими, что я и не задумывалась, могу ли я здесь кому-то понравиться. Даже на пару комплиментов в свой адрес я отреагировала как на простую вежливость. Они были мне очень симпатичны, но они жили своей жизнью – не в обиду им сказано, немного как инопланетяне. За этой жизнью можно было наблюдать со стороны, им можно было во многих отношениях по-хорошему позавидовать, но стать частью этой жизни было просто невозможно. Это тебе не Ирландия. Это был факт, и к этому надо было относиться как к факту. «Мы с вами чужие, Шура, на этом празднике жизни…»

Но с тех пор, как он взял меня за плечи той ночью, Ри Ран вдруг перестал быть выходцем с иной планеты и превратился для меня в просто мужчину. И чем больше я смотрела на него и разговаривала с ним, тем больше он мне нравился. Он был весь такой надежный, серьезный – и в то же время с юмором, на 200% мужественный – и в то же время не мачо. А уж до чего от его улыбки становилось светло на душе… Как от лампочки Ильича!

Он был настоящим, закаленным революционером – с убеждениями и с принципами, а не с «новым мышлением”, изобретенным на деньги Сороса. Одним словом, он был именно тем, кого я так долго и так тщетно искала среди выходцев с Африканского континента! Какая ирония судьбы в том, что я нашла его только сейчас – и где…

Это была даже не любовь в классическом смысле слова – это было сплошное восхищение.

Я отдавала себе полный отчет, что мои мысли о нем – одни лишь бесплодные фантазии. Что никогда в жизни он не увидит во мне больше, чем «тв. др. в др. стр. » И гнала их изо всей силы, когда они лезли в голову.

Я вспоминала то время, когда мое чувство к Ойшину из прекрасного и никому не нужного цветка постепенно завяло и превратилось вместо того в незаживающую гноящуюся занозу в душе. Еще только мне не хватало второй серии!

Безответная любовь похожа на безвременную смерть близкого человека. Когда тебя изнутри гложет непрекращающаяся боль – «а ведь ему жить бы еще да жить!»…

Самое болезненное в этой любви – вовсе не чувство унижения из-за собственной отвергнутости. Это как раз ерунда. Самое болезненное-- это ощущение ее невостребованности.

Ты готова совершить чудеса, свернуть горы ради любимого тобой человека, ты чувствуешь себя способной летать и доставать с неба звезды, а тебе сухо объясняют, что не стоит делать этого, потому как оно никому не нужно. Когда твоя любовь так глубока, что дай ей волю – и она захлестнула бы вас обоих с головой, когда ты ощущаешь, что одной ее силой ты могла бы вырабатывать электричество, словно динамо-машина, когда ты знаешь, что могла бы сделать его таким счастливым, когда ты горишь желанием открыть для него незнакомый ему мир, поделиться с ним тем духовным богатством, которое ты сама почерпнула из разных культур, когда ты хочешь, чтобы он так же полюбил все человечество, как его любишь ты, а все, чего хочет он – это тарелку спагетти по-болонски вовремя да смотреть по телевизору своих «Сопранос», есть от чего прийти в отчаяние.

Повтори себе еще раз, Женя Калашникова. Заруби себе на носу. «Я его любила, а он меня не любил.» Вот и все дела. И никто на всей планете не в состоянии был тебе помочь. И нет смысла кому-то на это жаловаться или обижаться.

На это – нет, а вот на подавание ложной надежды – еще как! За такие вещи темную устраивают!

И я уже совсем было приготовилась вообразить себе в красках, как Ойшину устраивают темную, когда меня окликнул знакомый глуховатый голос:

– Женя, о чем это Вы так размечтались? Нам пора. Скоро уже начнутся массовые народные гулянья…

Я обернулась. Ри Ран выходил из лифта с такой всеохватывающей улыбкой на лице, что мои губы тоже сами собой расплылись в улыбке.

Это был день всенародного праздника. В отличие от Советского Союза, где демонстрации и парады начинались в такие дни с утра пораньше, в Корее они, оказывается, начинаются только ближе к вечеру. Может быть, потому что днем здесь так жарко?

Это был день, когда в моей программе было много незапланированного. Потому что Донал и Хильда отдыхали (ура!), а для того, чтобы везти меня в какие-то музеи или на выставки (не сидеть же просто так в гостинице, когда столько всего еще можно увидеть и узнать!), надо было сначала знать, какие улицы на время подготовки к празднованию закрыты, а какие-нет. И какие есть запасные варианты. И поэтому Ри Ран и Чжон Ок почти весь день бегали между мною и телефоном. Я чувствовала себя просто какой-то барыней, и от этого было неловко. На секунду я поймала себя на мысли, что вот так же, должно быть, чувствовали себя в свое время иностранные туристы в СССР. Но Донал, который зашел к нам на завтрак – поздравить Ри Рана и Чжон Ок с праздником – со мной не согласился. Он побывал у нас в СССР в качестве туриста еще в начале 80-х, и когда я поделилась с ним своими на этот счет мыслями, сказал: