Джонатан Фоер - Вот я

— А ты?

— Что?

— Кем ты станешь?

"В болезни и в болезни, — сказала его мать на свадьбе. — Этого я вам желаю. Не ищите и не ждите чудес. Их нет. Их больше не будет. И нет лекарства от той боли, что всех больней. Есть только одно лечение: верить в боль другого и быть рядом, когда ему больно".

В детстве Джейкоб вылечился от притворной глухоты, но приобрел к этому недугу особый интерес, который не утратил и в зрелые годы. Он никогда не говорил об этом ни Джулии, ни кому-то еще, поскольку это показалось бы противным, неправильным. И никто, даже доктор Силверс, не подозревал, что Джейкоб знает язык жестов и что он посещал ежегодные собрания вашингтонского отделения Национальной ассоциации глухих. Там он не притворялся. Он выдавал себя за учителя начальной школы для глухих детей. Свой интерес к предмету он объяснял тем, что у него глухой отец.

— Кем ты станешь, Джулия?

— Я не понимаю, что я, по-твоему, должна сказать. Признать, что эгоистично было рассуждать, как я одна управлюсь с тремя детьми?

— Нет.

— Или ты намекаешь, что я этого втайне хочу?

— Разве? Такое мне и в голову не приходило, но, видно, приходило тебе.

— Ты серьезно?

— Кем ты станешь?

— Я понятия не имею, что ты сейчас пытаешься мне внушить, но я на хер как устала от этого разговора, так что если у тебя еще есть что сообщить…

— Почему ты просто не ответишь, кем ты станешь тогда?

— Ты о чем?

— Не понимаю, почему ты никак не заставишь себя сказать, что ты не хочешь, чтобы я уезжал.

— Именно это я тебе втолковываю последние пять минут.

— Нет, ты говорила, что это будет нечестно по отношению к детям. Нечестно по отношению к тебе.

— Нечестно — это твое слово.

— И ни разу ты не сказала, что ты — ты, Джулия, — не хочешь, чтобы я уезжал, просто потому что ты не хочешь, чтобы я уезжал.

Джулия распахнула молчание, как молодой рав разодрал прореху в лацкане Ирва на похоронах.

— Вдовой, — сказал Джейкоб. — Вот кем ты станешь. Ты постоянно проецируешь свои потребности и страхи на детей, на меня, на всех, кто оказывается рядом. Почему-то ты не можешь признать, что ты — ты — не хочешь стать вдовой?

Он услышал, как ему показалось, что пружины матраса вернулись в состояние покоя. С какой постели она поднялась? Насколько ее тело обнажено и насколько темно в комнате?

— Потому что я не стану вдовой, — ответила она.

— Нет, ты станешь.

— Нет, Джейкоб, я не стану. Вдова — это женщина, у которой умер муж.

— Так?

— А ты мне не муж.

В семидесятые годы в Никарагуа не было никакой государственной системы помощи глухим детям — ни специальных школ, ни учебных пособий, ни информационных центров, не было даже единого языка жестов. Когда в Никарагуа открылась первая школа для глухих, там учили читать испанский по губам. Но на переменах дети общались, используя знаки, которые были в ходу у них дома, и так естественным путем создавали общий словарь и грамматику. Выпуск за выпуском покидали школу, и этот импровизированный язык усложнялся и расширялся. Это единственный документально подтвержденный случай, когда язык был создан полностью с нуля его носителями. Им не помогали взрослые, ничего не записывалось на бумаге, не было никаких пособий. Существовало только желание детей, чтобы их поняли.

Джейкоб с Джулией пытались. Они придумывали жесты и писали друг другу, пока дети не понимали букв, и создавали шифры. Но язык, который они создали и даже сейчас продолжали создавать, не раздвигал границ мира, а сужал их.

Я тебе не жена .

Из-за тех эсэмэсок? Все разрушить из-за какой-то цепочки из нескольких сотен букв? А как это, по его мнению, должно было произойти? Что он, по его мнению, делал? Джулия была права: не момент слабости. Он вывел переписку на секс, он купил второй телефон, когда он не писал ей, то придумывал, что напишет, он тайком читал ее сообщения, едва они приходили. Не раз он усаживал Бенджи смотреть кино, чтобы самому пойти передернуть на новое письмо. Почему?

А потому что все было идеально. Он был отцом мальчиков, сыном своего отца, мужем своей жены, другом друзей, но кем он был себе?

Цифровая завеса способствовала самоисчезновению, которое наконец делало возможным самовыражение. Когда он был никем, он получал свободу быть самим собой. И он не то чтобы разрывался от подавляемой похоти, хотя он и разрывался. Важна была свобода. Именно поэтому, получив от нее на уикенд мой муж с детьми уедет, приходи и трахни меня по-настоящему , он ничего не ответил. И на нельзя же ДО СИХ ПОР только дрочить — не ответил. И поэтому что стряслось были последними словами, которыми обменялись их телефоны.