Герман Садулаев - Таблетка

Максимус сначала упал на траву, хохоча, потом вскочил на ноги и крикнул звонко, как ему казалось, а на деле из сухого горла вырвался хрип:

– Так вот же ты какая, земля русская, в своём начале и сутью! Гардарика, а не пустошь печальна!

Стал Саат жить в степи у шатра своего, былого. Приходил к хозяевам новым, те давали ему лошадей почистить да навоз убрать, за то кормили его и поили молоком кобыльим. А и побивали плетью, бывало, за нерадивость или просто так, от настроения. А после снова в степь прогоняли. Но что же другого искать? Человеку всегда там привольно, где он родился и жил. Там и батоги сладки, и плети ему нежны, даже голод – вроде как сродственник. Куда человеку идти? Он же не птица, чтобы тепла и корма в чужедальнем краю искать. Был бы звёздочкой – качался бы в небесах. А так в землицу свою врастает, год за годом, покуда весь не уложится. За то называется – родина!

И тут новая горесть. Умер каган.

Оно, вроде, какое батраку до того дело?

И живого не видел ни разу. Но всё ж.

Может, сам умер каган. Ведь умирают люди всякого звания от естественных причин.

А, может, сроки его прошли. О том шептали старухи с глазами мутными. Или по обычаю умертвили.

Ведь в старину, когда недород был, кагана закалывали на пашне, чтобы хлеба в новую весну колосились. И когда перерод был, кагана в камнях погребли. Сожгли кагана, когда чечмеки пожар в Итиле устроили.

А ежели вороги в битве одолевали, после битвы той саблями кагана секли. Короток век кагана, от худа до худа. А худа много в моей земле, вся история из того соткана, как рубаха бродяги, из горьких прорех, на ниточках только держится.

Но народу того не знать. Вечен каган, и всё слово! Один каган правит нами, лета тысячные, а другому не быть. Потому каган не частное лицо, а бессмертная должность, навроде небесного чина.

Вот лежал Саат, весь в дерьме конском, усталый, на траве степной. После работ лежал, небо глядел, по обыкновению. Как над ним выросли лица служивые, цельная рота!

«Ты – Саат, сын Наттуха, кобылий пастырь?» – спросили. Куда денешься? Даже если пашпортную доску у умельцев перекорябать, так рожа своя выдаст, и всяк скажет, кто ты есть. «Великий Бек повелел доставить тебя во дворец, за государственным делом!» Ох, заплакал Саат! Государственное дело известное: стрелять да вешать. Ещё головы рубить, топить в реке, кипятить в котле медном, прежде жилы повытягивав да ногти поотрывав.

Греха за собой не знал. На великий грех ни богатства Саат не имел, ни власти. А на малый силушки не хватило бы да забавы сердечной. Но кто же за грех вешает? Грех – он в серебре-золоте купается спокон века. Это ведь говорят только, что святу месту пусту не быть. Свято оно пусто и есть, потому и свято, что пустота. Однако ежели есть где лобное место, то ему уж взаправду – пусту никак не тоскливиться! А то почему бы ещё закон и владычество? Вот и метают судьи кости игральные, да какая комбинация выпадет – за нумером таким пашпортной доски иметеля назначают виновным грешником. Видать, выпал нумер Саатов, таковой случился Божий промысел!

Так думал Саат.

А служивые взяли его под руки ласково, мягкими тканями замотали, в рот мякиш хлебный засунули, да поперек седла уложив, повезли. Ничего не видел Саат, не слышал, кричать не мог, покуда семижды не прогремели засовы крепости и не поставили его в зале широкой, распеленав. Мякиш же Саат изжевал: хоть перед гибелью поесть досыта.

Раскрыв глаза, увидел Саат два трона золочёных, прямо перед собой, шагах в десяти. Служивые отступили в боки, и там, у стен стояли, главы склонив.

На одном троне сидел Великий Бек, лицом бел, волосом чёрен, зубами жёлт – улыбался светло. На халате Великого Бека павлины с оленями, все шиты золотом, рубинами украшены. И живот у Бека велик – на коленях покоился. Стало, много ест, Саат подумал. Да и отчего не есть, когда вся Хазария у него во рту, как хлебный мякиш!

Тут Великий Бек встал с трона яркого, с помоста сошёл и на колени перед Саатом опустился. Служивые у стен вовсе плашмя на пол повалились, грохоту от оружия!

И сказал Великий Бек:

«Слава тебе и хвала, Саат, сын Наттуха! Справившись с обычаем хазарским, поразмыслив у огня, принеся волхвам дары, а богам – жертвы, решили мы, Великий Бек и Соправитель Хазарии, что нет лучше кагана, чем ты для державы нашей. Как ты колена Ашинова, сын кагана, дядя кагана и каганов брат есть, тебе поднять золотую камчу и сесть на трон Ашина, слева от нас!» Оторопь взяла сына Наттуха. Но молвил он: «Позволь, Великий Бек, защита людская, острая сабля в ножнах Хазарии, свет небесный, равный кагану, молвиться в оправдание! Не казни пастуха бедного, но вели доски внимательно счесть – недоразумение вышло! Я сын вдовы, голь нищая! Откуда во мне кровь колена Ашинова?»