Герман Гессе - Книга россказней

Удивительно, однако, то обстоятельство, что эта бессовестная, распущенная и эгоистичная женщина постоянно носила с собой рукопись, которую она называла своей исповедью и в которой она изложила весь свой жизненный путь, представлявший собой, начиная с удивительно ранней утраты невинности, головокружительную череду всевозможных беспутств и преступлений. Этому не найти иных объяснений, кроме граничащего с суеверием страха перед вечными муками, да и позднее, насколько известно, ни одно из самых позорных обстоятельств ее предстоящей казни не удручало ее столь сильно, как отказ в последнем причастии. И вот, явно для того, чтобы в последний час на исповеди не забыть ни одного из своих грехов, она составила этот ужасающий перечень своих преступлений и прегрешений и постоянно держала его при себе в особой шкатулке.

В остальном же превратности судьбы не слишком сильно угнетали отчаянную авантюристку. Она даже, ничуть не смущаясь, сделала своему оставшемуся во Франции супругу предложение перебраться к ней, на что он, правда, не согласился. Она же продолжала беззаботно гостить в том монастыре и в отсутствие более серьезных занятий плела легкую любовную интрижку с Териа, что, однако, не мешало ей оказывать любезности и иным галантным претендентам.

Однажды в марте в монастыре объявился некий французский аббат, он поинтересовался госпожой Бренвилье и был ею принят. Приятной наружности, еще молодой мужчина с хорошими манерами и парижским выговором тут же навеял на госпожу Бренвилье ностальгические настроения. На вопрос о цели своего визита он дал следующий ответ.

– Я предпринимаю, – сказал он почтительно, но с улыбкой, – довольно продолжительное путешествие, в ходе которого мне надлежит посетить некоторые монастыри. И я узнал совершенно случайно и к моей великой радости, что вы, сударыня, нашли приют в этих стенах. И я не хотел упустить возможность познакомиться со столь знаменитой и в настоящее время столь угнетенной напастями дамой и поддержать ее, быть может, словом утешения. В Париже все сожалеют о ваших несчастиях и изумлены, даже возмущены тем, что вашим недругам удалось настолько настроить против вас парламент, что ваше осуждение оказалось возможным. Но мы тем более рады тому, что вы здесь в безопасности и можете спокойно выждать время, пока в вашем деле не восторжествует справедливость, которой нам в вынесенном парижским судом приговоре так не хватает. Вы не можете и вообразить, досточтимая сударыня, насколько парижское общество переживает ваше отсутствие.

То были речи, каких госпожа Бренвилье давно не слыхала. Она с трудом сдерживала подступившие слезы, когда льстивые слова элегантного аббата вдруг заставили ее живо вспомнить все, чего она лишилась. Ах, она все так же красива и знатного происхождения, и если вынуждена в настоящий момент обходиться без своего состояния, то вряд ли это надолго.

После легкой, сначала сочувственной и под конец совершенно светски непринужденной часовой беседы аббат откланялся, поцеловал прекрасной даме руку и спросил как бы между прочим, не будет ли ему позволено увидеть ее в другой раз, если, как он предполагает, его пребывание в Льеже продлится еще день-другой. С радостью дала ему госпожа Бренвилье на это свое согласие, прибавив, что слишком ценит возможность столь приятного и остроумного разговора, чтобы она не желала ее повторения, и будет искренне огорчена, если его преосвященство не заглянет к ней еще.

Элегантный молодой человек попрощался, пообещал вернуться и оставил затворницу в состоянии приятного воодушевления. Она была благодарна ему за то, что целый час вновь ощущала себя вполне светской дамой и аристократкой, и готова была поверить, что произвела на элегантного мужчину достаточное впечатление, чтобы он продлил свое пребывание в Льеже, и не ради дел, а только для нее одной.

Это предположение опытной женщины было, как показал следующий день, не лишено оснований. Аббат появился довольно рано, однако не ранее того часа, когда благородная дама обычно начинает прием в загородном доме; он был в своем великолепном шелковом сюртуке и с букетом чрезвычайно дорогих в это время года ландышей и начал беседу ровно с того места, на котором она прервалась накануне. На этот раз оба чувствовали и вели себя гораздо легче и свободнее, чем в первый раз; об ужасном процессе и плачевном положении госпожи Бренвилье не было сказано в этот раз ни слова, беседа была занимательной и приятельской, дама время от времени не отказывала себе в легких вспышках кокетства, на что гость отвечал комплиментами, и эти комплименты тонко переходили мало-помалу от светского тона к личной и непосредственной галантности, более того, смелый господин позволил себе в конце даже коснуться губами ее плеча, на что не последовало серьезных порицаний. И тут он признался, внезапно вспыхнув страстью и пав на колени, что еще вчера намеревался покинуть Льеж на следующий день, однако теперь это никак не возможно, и более всего он желал бы провести остаток своих дней в этой комнатке у ног такой восхитительной женщины. Он пылко схватил ее за руку, покрывая ее поцелуями, и положил голову ей на колени, а она улыбалась и ласково гладила его прямые черные волосы.