Александр Терехов - Каменный мост

– Я думаю, кроме интересов правды там мешалась куча других интересов. И когда их согласовывали, правду могли затоптать. Да нет, нет пока ничего серьезного. Ни одного подтвержденного факта. Третий на мосту… Пропавший пистолет… Их убили…Только слухи, воспоминания о воспоминаниях. Но все очень медленно. И все, что слышу про наших клиентов, как-то душит… Что-то там неприятное внутри…

– Солидарен, – кивнул скучный и легко нетрезвый Боря. – При опросе пять жителей Дома правительства добровольно, независимо друг от друга сообщили: и они слышали, что у Шахурина нашли какие-то страшные бумаги. Но никто сам не видел. Только одна престарелая беспартийная точно знает, что за бумаги нес мальчик, – Миргородский закусил улыбку. – Документы, протестующие против режима Сталина. А застрелил девчонку потому, что та отказалась провезти их дипломатической почтой! Все сходится! – и Боря истерично захохотал, взвизгивая и утирая под очками словно распаренные веки, и затих. – Валить надо из этой сказки. Пока не поздно.

Через полчаса пустых слов и добавлений заварки Гольцман наконец спросил:

– А вот то лицо. Тот молодой человек. Тот предприниматель, что установил тебя в Измайлове.

– Чухарев.

– Чухарев. Он ведь что-то хотел. Пока его не остановили. Что с ним стало?

Мы с Борей молча смотрели на Гольцмана. Что с ним стало… Что становится со всеми. Потек водой. Лег песком.

– Я оцениваю ситуацию так: он планировал использовать нас в расследовании. Он опирался на какую-то информацию. Этой информацией мы пока не обладаем. Мы можем сберечь время, если найдем его и убедим поделиться информацией. Уже с других позиций.

Но… Но могли мы это сделать с самого начала, однако не сделали, боясь уклониться от курса и уйти в космос и, как и все, пропасть. Клиент, если перестаем работать втемную, может осознать свою жизнь и пойти за нами на мост. Инстанция не согласует.

– Тут есть риск, – гнул Гольцман, – но пора чем-то пожертвовать.

Пропал Миргородский, еще прошло время, наступила темнота, под фонарями мокро посверкивали тополиные листья.

– И вот еще, – сказал Гольцман. – Ты не прав. Подтвержденный факт у нас появился. Я тут все свел по Америке. И все сошлось. Имя первого убийцы. Нине не повезло.

– Кто?

– Рузвельт. Если бы он ее не тронул, жила бы девочка и сейчас.

И он пропал.

Я кивнул секретарше:

– Идите домой. Не надо ничего доделывать, собирайтесь и идите. – Я шел за обиженной спиной, гася лампы, вырывая клыкастые вилки из розеточных гнезд, из сети; с лопающимся звуком гасли мониторы, задохнулся кондиционер и оторопелая дрожь пробрала холодильник, и теперь только из-за стекла доносился качельный вой и лязг грузового жука-навозника, опрокидывающего в глотку мусорные контейнеры. Я заперся на верхний, нижний и задвинул засов – в дверь сразу постучали. Я отпер все наоборот и отчитался:

– Я один.

Алена стояла посреди Москвы, далеко от встревоженного мужа и скучающего сына, в расчетливо подобранных элементах недавно купленной одежды, в запрелых от пробежной гонки трусах, пытаясь нащупать за порогом клочок суши, куда бы поместился узконосый сапог; губы тряслись.

– Скажи: ты ведь жалеешь, что у нас нет возможности видеться часто? – с задыхающейся злобой. – Тебе не хватает меня?

– Да.

– Ты вспоминаешь обо мне? Разговариваешь со мной, когда меня нет?

– Да.

– Я думаю о тебе все время, – ее словно рвало, сейчас ударит. – Скажи, ты бы мог прожить всю жизнь со мной, день за днем, если б сложилось все по-другому?

– Да.

– А хотел бы? Скажи, хотел бы? И чтобы любовь не кончилась?

– Да. Хотел.

– И сейчас? В настоящем времени?

– Да. Хочу. Я хочу.

– Чтобы что?

– Как ты сказала.

Она обмякла и неуверенно просияла; привстав на цыпочки, достала поцелуй, раскусила и разжевала «хочешь, я останусь?», «я подожду тебя и отвезу домой?», «хочешь погуляем?». Помялась, жалко заглядывая в душу сквозь глаза, и вечность спускалась по лестнице, замирая на каждой ступеньке, боясь не расслышать «вернись». Я постарался потише и – закрыл дверь, замкнулся на все обороты, прошел в комнату, куда не доставала луна, и опустился на пол. Погасло все и слегка расступилось.

Макс Валлах родился в июле 1876 года и умер через семьдесят пять лет 31 декабря, прожив большую часть своей жизни не Мейер-Генох Мовшевичем Волах-Финкельштейном, а Максимом Максимовичем Литвиновым, прозванным в партии Папаша или, по-газетному, «сталинский знаменосец мира». Сын мелкого банковского служащего начал жить в исконно еврейской семье (город Белосток), выучился в хедере и достиг должности «бухгалтер-кассир»; всю жизнь помнил погромы, считал себя русским и, когда давил моль, приговаривал «пся крев!»; обожал маму, но никогда не вспоминал, потому что бросил ее, как и свое происхождение, оставив от прошлого только пачку писем родственников и любимое блюдо – жареную селедку, залитую яйцом, – жена убегала, затыкая нос.