Александр Терехов - Каменный мост

Мы разошлись и незнакомо постояли по углам остановки, пережидая пару автобусов; я провожал глазами толстозадые юбки и подбородочный жирок, Боря убедительно изучал расписание движения, осторожно бороздя застекленную карту указательным пальцем, словно рисуя на любимом спящем лице.

– Не знаю, что делать без доверенности. Если бы у нас был дневник мальчика…

– Что тебе даст дневник? – Боря прикрывался газетой.

– Он мог описывать в нем свои отношения с Ниной, планы тайной организации… И особенно – Вано Микояна.

Боря презрительно сощурился, отошел и вернулся, отрицательно поведя головой: нет.

– Что может писать в дневнике мальчик? Только про футбол и велосипеды, – пробормотал он, когда мы случайно пососедствовали в автобусе. – Почитай дневник. Сам убедишься.

– Да откуда я его, на хрен, возьму?!

Боря помолчал пару остановок, пропуская, уступая и меняясь местами:

– Случайно.

– Что?

– Давай сделаем так: дневник случайно попадает в твои руки. Почему мы должны все объяснять? Пусть у нас хоть что-то получится само собой! – Он, скрывая раздражение, вылез из автобуса и отправился тротуаром вперед по движению, взмахивая руками: вперед! и назад! – словно сушил руки, но это какое-то дыхательное упражнение китайцев.

И внезапно, без новой причины, я почуял себя плохо – словно пахнуло из будущего. Я подумал про судьбу, про власть случайностей, силу неловких движений на непоправимое мгновение расцепившихся рук и влажности кафельного пола, хрупкости шейки бедра, могущество незаметно подтаявшего льда на весенней рыбалке и ботинок, вдруг распустивших усы, и спотыканья о шнурки, давшее много последствий, обнаруженных много позже томографом, а в полном объеме только патологоанатомом, про коварство сквозняков на взмокших от танцев молодых рубахах и булыжников, незримыми мослами выпирающими из ночной грунтовки; про огромные возможности неверно записанной цифры в телефонном номере, гриппа, перенесенного на ногах, неправильно рассчитанного времени до поезда, переведенных не вовремя или вовремя не переведенных стрелок, про трагическую сущность затерянных клочков бумаги с записанными сведениями, страшную необходимость которых обнаруживаешь внезапно, или не записанных вовсе (как я не догадался спросить? не думал, что буду помнить ее всю жизнь, а как теперь отыщешь?) – а еще забуксовавшие машины, задремавшие сторожа своих близких, долго ехавшие «скорые помощи», называемые когда-то «каретами», забытые лекарства, трехсуточные снегопады, не давшие пробиться к обещанному холмику, и поэтому похоронили прямо у входа, где смогли расчистить, – мама, прости.

…Меня провели по ледяной улице куда-то вниз от старого здания КГБ на Лубянке, и шли, мне показалось, долго и свернули в подъезд, обсаженный табличками («Администрация высотных зданий», «Журнал „Электросвязь“» – что успел), поднялись на второй этаж до «Читальный зал» – обыкновенный круглый звонок, меня пустили в место, где хранилась правда. Я смотрел: лак на дешевом паркете, пыльные подоконники, кадки с цветами. Фикусы. Устаревшая наружная электропроводка. Узкие ковровые дорожки между столами. Дешевые картины русской природы на бумажных носителях. Часы, тикающие над затылком.

Тянуло спать. Я рисовал чернильные холмики. Сейчас со мной может произойти все что угодно. Что?

– Вот его дневник. Бред сивой кобылы. А вот, – охраняющий правду слепой энкавэдэшник пошевелил вклеенным в тонкую тетрадку листком, – его или ее отец излагает свой взгляд на этот… э-э, инцидент…

Уходи, не трогай этих людей. Это мое.

Я ощупал: тетрадки оказалось две. И обе тонкие, черт возьми, очень! Первая – самодельный школьный дневник. Вторую он озаглавил «Записки».

В «задано» – «история итальянского возрождения» – учили советские шестиклассники осенью сорок первого года (что учил в шестом я? жестокосердное крепостничество и рост революционных настроений крестьянских масс? Кондратий Булавин? Разин Степан?), или Шахурин прихвастнул перед куйбышевскими простаками?

Дальше он вдарил записывать немецкие стихи, много переписал, старался. Я листал, листал и замер – одно из стихотворений называлось «Мехико». Город, куда собиралась улететь Нина. Случайное скорее всего совпадение. Попадание. О чем стихи? Лишь в некоторых я разобрал автора – Гейне. В томах немецкой, одобренной империей поэзии (включающих сонеты «Партия» и «Безработный») стихотворения «Мехико» я не обнаружил. В четырех томах Гейне обнаружилось лишь одно исключительно длинное произведение про войну испанцев с ацтеками, названное «Вицлипуцли», по имени кровожадного божества, людоеда, что-то там «Страшный день прошел. Настала / Бредовая ночь триумфа…». Оттягивая все, что суждено, я еще полистал Гейне насквозь, пытаясь угадать, что мог переписать Владимир Шахурин в тетрадь, что мог автор Гейне написать про шестиклассника, который убегал из Куйбышева с любимой девочкой, перешел в седьмой, окончил и застрелился или был убит, я пытался читать глазами мальчика, хотя они все равно оставались моими глазами… вот это?