Аркаиц Кано - Джаз в Аляске

Свой номер с лошадью он повторил и на концерте:

– Почтеннейшая публика, простите – я выйду на минутку. Мне нужно покормить лошадку.

Зрители не знали, как реагировать на эти выходы-выходки, но в конце концов соглашались всё принимать за шутку. Однако от вечера к вечеру Боб все чаще повторял ту же реплику, только с легкими вариациями: «Лошадка, пожалуй, уже хочет пить…», «Гауль, наверное, заждался…», «Вчера, когда я галопом скакал через квартал Боливия, одна монашенка меня спросила, окрестил ли я свою лошадь». Или что-то в том же роде. Преданные почитатели верили, что все это – часть представления, хотя и тосковали о тех днях, когда Боб просто играл, не произнося ни слова.

Терпение Николаса и Клары лопнуло после второго сеанса звукозаписи. Несмотря на запрещение кумарить в студии, Боб теперь курил больше травки, чем когда бы то ни было. Наступил момент, когда он не мог справиться с дрожью в руках при игре, не выкурив пару косяков. И хотя лица звукооператора и продюсера по ту сторону аквариумного стекла вовсе не лучились светом приязни, Бобу все сходило с рук. Трубач оставил полузатушенную сигаретку на пюпитре и взял первые ноты «Someday, My Prince Will Come» Черчилля и Мори. Беспечная радость сидевших в аквариуме продолжалась не слишком долго: хотя труба по-прежнему звучала идеально, Боб снова сел на своего любимого конька, имитируя движения всадника, который не способен сдержать порыв лошади, так и остававшейся невидимой.

Вероятно, при одном из этих судорожных взмахов Боб задел пюпитр с нотами, каковой и обрушился с невообразимым шумом. В мгновение ока огонек марихуаны перекинулся на ковровую дорожку, а потом пламя стремительно поползло вверх по задней кулисе. Пока разбирались, в чем дело, загорелась скрытая проводка, огонь добрался до потолка, и даже весь аквариум наполнился дымом. Все, кто находился в студии, кашляя, выбежали наружу, только вот Боба, который очутился перед закрытой на два замка дверью, пришлось тащить волоком. Он, как ни в чем не бывало, продолжал играть с закрытыми глазами, в унисон с пожарной сигнализацией, захваченный этим всплеском импровизированной, по-настоящему творческой музыки.

Пожар был действительно грандиозен. Поскольку они находились под опекой Пикераса, за понесенные убытки пришлось расплачиваться самому Доктору. Терпение Ноунека должно было иметь какой-то предел. И Боб был убежден, что довольно скоро тот до него доберется.

Неделю спустя Боб зашел в кабинет Пикераса. Он входил туда с красными глазами, неряшливо одетый и невыспавшийся, с четырехдневной щетиной на щеках. Боб словно постарел на много лет. Его голос сделался намного более хриплым и неприятным, чем обычно, а штаны еле-еле сходились на талии, с каждым днем все более обширной.

– Сонни, у тебя найдется минутка?

– Ну конечно, Боб, присаживайся. Неважно выглядишь, дружок. Хочешь побольше денег?

– Речь, в общем-то, не о деньгах… Я хотел бы, чтобы ты обновил наш контракт.

– Обновить контракт? Две недели назад вы хотели отсюда убраться – что еще за новости?

– Сонни, ты же понимаешь – это из-за лошади. Мне нужен аванс.

– Ах вот оно в чем дело… Ты проигрался на скачках? Ипподром – не лучшее место для музыканта. Могу я узнать, сколько ты задолжал?

– Ты не так меня понял, Сонни. Я говорю о моей лошади.

– Твоей лошади? Какой еще лошади? Да что ты вообще несешь, Боб? Ты что, обкурился? Черт тебя подери, скажи мне правду: ты ведь не обкурился?

– Ты не понимаешь…

– Выкладывай начистоту! Какая еще, на хрен, лошадь?!

– Сонни, его зовут Гауль. Он нуждается в пропитании. Он… в последнее время он как-то немного отощал – вот ведь в чем дело. Деньги прямо-таки утекают сквозь пальцы, сам посуди: крестины, вакцины и прочая хренотень…

– Ты купил лошадь? За каким дьяволом? Умом рехнулся?

– Нет, Сонни, не купил. Этот конек всегда был со мной, я держу его в нашей квартире, тайком, в платяном шкафу.

– Сегодня ты слишком пьян, Боб. От тебя за милю разит. Ложись-ка в постель, отдохни немного, а завтра мы все обсудим.

– Но ведь Гауль слишком слаб, ему нужно пропитание, нужно срочно чего-нибудь поесть!

– Ступай домой, Боб, прими холодный душ и ложись в постель.

Лошадиная тема переросла у Боба в нездоровую одержимость. На него все чаще и все безобразнее накатывало, и тогда Боб принимался гримасничать и жестикулировать так, как будто пытается удержаться в седле норовистой лошадки. Зрителям это начинало надоедать, им было неуютно от драматизма этой судорожной скачки.