– Забудь все поскорее – ради собственного здоровья! – крикнул он, захлопывая за собой дверцу. Нарушая правила движения, красные «жигули» задним ходом взобрались на эстакаду – благо, она была пуста – и, развернувшись, понеслись в сторону аэропорта.
Алик подобрал с земли документы. Сплюнул розовую слюну в пожухлую траву под ногами. Достав из сумки сигареты, закурил, постоял немного, чтобы успокоиться.
«Ну, здравствуй, первопрестольная. Весело ты жить стала… Может, в милицию заявить? Да пошли они все подальше!»
Надо было как-то добираться до города. Алик поднял руку, надеясь остановить такси или частника. У обочины затормозила машина, высунулось хмурое лицо водителя.
– Куда?
– В Измайлово.
Водитель отрицательно мотнул головой. Потом несколько машин проехали мимо, не останавливаясь. Наконец, еще одна остановилась.
– Мне бы в Измайлово, – неуверенно сказал Алик. – Только рублей у меня нету, есть доллары.
– Сорок баксов, – ответил молодой парень за рулем.
– А мне вот тут недавно один предлагал отвезти за десятку, – попробовал поторговаться Алик.
– Это он пошутил, дядя. Таких цен по Москве сейчас нету.
Алик согласно кивнул, с сумкой в руке залез в машину. Действительно, тот пошутил, еще как пошутил… Во рту оставался солоноватый привкус крови. Но зубы не шатались. И на том спасибо.
Дом был «сталинской» постройки. Это означало, что потолки в доме высокие – в отличие от более поздних «хрущоб». Четыре этажа, шесть подъездов. Между третьим и четвертым подъездами – та самая пожарная лестница, по которой на спор мальчишки спускались на одних руках с крыши.
С сумкой, перекинутой через плечо, Алик стоял возле пятого подъезда, вглядываясь в окна на третьем этаже. Там была их квартира. А вокруг простирался двор, где детишками играли в прятки, гоняли мячик, дрались и мирились; каждый день в детстве был наполнен радостью открытий и длился так долго… Став постарше, Алик допоздна засиживался тут летними вечерами. Рядом, на скамеечке – мальчишки и девчонки с их двора. Яшка Гуревич играет на гитаре. Окна квартир приоткрыты – поэтому играет негромко, чтобы не побеспокоить какого-нибудь раздражительного соседа. Репертуар обширный: от Вертинского до Окуджавы и Высоцкого. Тенорок у Яшки слабенький, но музыкальный слух имеется; не зря в детстве мамаша водила его за ручку в музыкальную школу… Поступив в юридический институт, Яшка вскоре переехал в район Савеловского вокзала – родители поменяли квартиру. Но Алик и Яшка не теряли друг друга из виду, перезванивались, иногда пересекались в каких-нибудь общих компаниях. Надо будет разыскать его непременно.
Вот она дверь подъезда, откуда в детские годы Алик выскакивал с лыжами на плече. А во дворе его уже ждали ребята, чтобы идти кататься в Измайловский леcопарк… На первом этаже, налево, – обитая коричневым дерматином дверь. Тут жили Ходоровские, они еще раньше Алика свалили за бугор, в Израиль. У Ходоровских был велосипед; иногда, если Алик вел себя хорошо, тетя Роза, добрая душа, давала ему велосипед покататься по двору. А потом с велосипедом случилась такая история. Алик был летом в пионерском лагере – где-то неподалеку, за Кольцевой автодорогой. Отец надумал съездить, проведать сына и попросил у Ходоровского этот самый велосипед. И вот в пути, когда дорога шла под уклон, переднее колесо вместе с проржавевшей вилкой отвалилось. Отец ткнулся головой в асфальт – потом неделю ходил с шишкой на лбу. Притащив на себе разломанный велосипед обратно, отец виновато сказал отворившему дверь Ходоровскому:
– Извини, Ароныч. Видишь: развалился он в дороге… Ты не сомневайся, я тебе заплачу за поломку, вот будет на заводе получка шестнадцатого.
Ходоровский молча осмотрел изъеденное ржавчиной место разлома, потом ответил:
– Ему давно было пора на свалку… Это я тебе должен заплатить – ты свой лоб подставил, а мой сберег.
Вечером отец, тронутый справедливостью Ходоровского, спустился к нему на первый этаж с бутылочкой в руке. Посидели, тетя Роза выставила на стол свою знаменитую фаршированную рыбу. Хорошие были люди.
На втором этаже, справа – квартира Полуновых. Левка на год моложе Алика, но они дружили. Правда, Алик был в детстве забияка, а Левка – тихоня. Отец Левки занимал какой-то небольшой партийный пост районного масштаба. Иногда его даже привозила с работы служебная машина. Но Полунов старший не важничал – тоже всегда выглядел тихим, чуть ли не испуганным. Карьеры не сделал, умер в годы «застоя»; перед смертью позвал Левку и наказал никогда не вступать в партию. Много позднее Левка поделился этим по секрету с Аликом. «Я был молодой, глупый, верил в идеалы, – говорил отец, задыхаясь от эмфиземы. – Вступил в партию и постепенно прозрел. А уже не выйдешь. Вся эта бандитская партия по макушку в крови человечьей. Сам я зла не делал, да все равно злу прислуживал». Левка наказ отца выполнил, не лез в этот гадюшник.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу