Алексей Фомин - Затон

Так вот, оказывается, почему у меня ничего не получается! – Всю свою жизнь Слава был убежденным материалистом, но сейчас он обрадовался неожиданно нашедшемуся объяснению, охотно поверив и в призраков, и в привидения (да, хоть, в самого черта), ибо в противном случае все странности, творящиеся с ним в последнее время, объяснялись только одним – собственным безумием. – А эти фокусы с этажами в гостинице, в Самаре? Твоих рук дело? – Она утвердительно кивнула. – А лифт-убийца, как в кино, тоже? – Она снова подтвердила его догадку. Он с облегчением рассмеялся. – А я то думал… что у меня крыша едет. – Он спохватился. – А сегодня ночью? Всякие фокусы… Тоже ты?

Ты болен, Слава. Давно болен.

Нет! Не говори так! Я не сумасшедший!

Но посуди сам, разве может здоровый человек пытаться с помощью убийств исправить общество, человека, сделать их лучше, порядочнее, чище? Мир можно исправить только одним – любовью.

Ага… Слышал я эти басни. Ты мне еще про бога расскажи… Про его мудрость, человеколюбие… Про то, что неисповедимы пути господни… Нет никакого бога! Даже если он когда-то и был… Он умер, понимаешь? Бог мертв! А если он жив, то как же он допускает такое? Молодые мамаши, выбрасывающие своих младенцев в помойку, командиры, продающие в рабство своих солдат, отцы, торгующие телом своих дочерей, правители, уничтожающие свой народ… Грязь! Лицемерие! Подлость! – С каждым словом его выкрики становились все более бессвязными.

Злом не исправить Зла, – пыталась увещевать его она.

А я и не собираюсь ничего исправлять, я его искореняю. И создаю свой, новый мир. Милосердный и человечный! Я… Я…

Кто дал тебе право судить других, Слава?

Я… Я не сумасшедший! – По его телу пробежала судорога, лицо исказилось чудовищной гримасой, глаза закатились под верхние веки, и он рухнул на пол.

Нюточка присела на корточки рядом с хрипящим, бьющимся в конвульсиях Славиным телом. Она положила свою ладошку на его горячий, потный лоб, и он затих, расслабился, задышал мерно и ровно.

Несчастный Слава… Здешний климат неподходящ для тебя. Здесь слишком жарко для твоей бедной больной головушки. Тебе нужен покой и прохлада… Прохлада и покой.

Да, да, Оленька. Услышимся. Пока. – Чуть помедлив, Эдя аккуратно положил трубку на телефонный аппарат.

«И почему так всегда получается? – с тоской подумал он. – Как ни встретишь достойную женщину, так она обязательно несвободна».

Ольга пробыла в Москве неделю. И всю эту неделю они были вместе. По утрам Эдя каждый раз, пытаясь оберечь сон Ольги, старался производить как можно меньше шума, собираясь на работу. Но, выходя из ванной и осторожно, на цыпочках ступая по полу, он все равно заставал Ольгу на кухне – готовящей ему завтрак. С работы он сбегал пораньше, часа в четыре. Она уже ждала его, и они отправлялись обедать. А потом шли куда-нибудь в театр или просто бродили по улицам. Впервые Эдя познал удовольствие – одаривать любимую женщину. Пару раз ненадолго заскакивали в дансинг, но, в основном, старались пораньше вернуться к Ольге домой, чтобы подольше побыть наедине.

И все бы было просто замечательно, если бы не четкое осознание того факта, что Ольга – законная супруга человека, от которого в данный момент зависит исполнение всех его, Эдиных, жизненных планов и мечтаний. В самые чудесные, самые романтические моменты их с Ольгой близости подлое подсознание постоянно подсовывало Эде какую-нибудь скверную мыслишку, вроде: «А что если он нанял детективов, и они повсюду таскаются за Ольгой, а квартира напичкана аппаратурой, и через какое-то время Курт увидит интересное кино с моим и Ольгиным участием?» Подобные мыслишки то и дело приходили ему в голову, обкусывая его счастье, уворовывая его не то что крохами, а целыми огромными кусищами.

В последний день он не выдержал и решился заговорить с Ольгой на эту тему. Но только он раскрыл рот, собираясь сказать ей, что впредь им следует быть осторожнее, как услышал Ольгины слова: «Лапочка (так она называла его), лапочка, нам, наверное, не скоро удастся свидеться. Я хотела бы просить тебя проявлять благоразумие и не искать встреч. Мы будем иногда созваниваться, но и здесь следует быть предусмотрительными. Я буду сама звонить тебе. Хорошо? – хотя она говорила то же, что Эдя хотел сказать ей, он надул губы, как пятилетний мальчуган, у которого отобрали любимую игрушку. – Конечно, при всех прочих равных, выбирая между тобой и Куртом, я, безусловно, выбрала бы тебя. Но… Мы сейчас не имеем права на выбор. Тебе необходимо делать бизнес (не забывай, что теперь в нем и мои деньги), а я совершенно не готова жить в Москве дольше десяти дней. Так что давай будем благоразумными и осторожными до тех пор, пока не разбогатеем настолько, что сможем себе позволить и неосторожность, и неблагоразумие».