– Тересита, приоткрой окно, а то ужас как жарко.
– Ты в себе, дурочка? Мать сразу догадается, что мы курили. У моей Конопатой нюх, как у кошки. Тут соображать надо!
– Подумаешь! Не убьет же?
– А то! Ты пришла домой и ладно, пай-девочка. Ну прямо, как маленькая!
А разве Ванда маленькая? Зря Тересита нападает, да еще смеется. Конечно она к ней изменилась после того дня, когда было жарко до невозможности и они разговаривали о всякой ерунде, а потом Тересита показала ей это, и с той поры все стало по-другому, но она и теперь обращается с ней, как с маленькой, если не в духе.
– Никакая я не маленькая! – обиделась Ванда, выпуская дым через нос.
– Брось, не обижайся. Правда, жарко до ужаса. Давай разденемся и выпьем вина со льдом. Знаешь, что я тебе скажу? Это все из-за папиного альбома, ты насмотрелась – вот и снится. И это вовсе не искусственная рука, ну а во сне, там чего хочешь. Видишь уже какие!
Под блузкой не очень заметно, зато так – да, сразу – взрослая, даже лицо другое. А Ванде совестно раздеваться, ну где там грудь, так, чуть-чуть. Одна туфля Тересы летит к постели, другая – под софу. Ну конечно, он точно такой же, как те мужчины в черном, которые почти на всех картинках. Однажды, в сиесту, Тересита показала ей этот альбом, отец ушел по делам, и дом сразу стал таким тихим и пустынным, как те дома и гостиные в альбоме. Подталкивая друг друга с нервным смешком, девочки поднялись наверх, куда их порой звали Тересины родители и там, в библиотеке, они, как взрослые, пили с ними чай. В такие дни и думать нельзя про сигареты, про вино и все такое, Конопатую не проведешь! А тут такой случай, в доме, кроме них – никого, и обе сразу поднялись наверх, толкая друг друга с криками и смехом, вот как теперь, когда Тересита толкнула Ванду, и она сразу плюхнулась на синий диванчик, а Тересита, согнувшись, сдернула трусики, стоит перед ней – голая, обе смотрят друг на друга, смешок странный, задышливый, и Тересита – ха, ха, ха! ты что, не знаешь? здесь тоже растут волосики, как у Ринго на груди. И у меня, – сказала Ванда – еще с прошлого лета.
У женщин в альбоме тоже волосы в этом месте и очень густые, женщины эти куда-то идут или сидят, или лежат на траве, а то и прямо в зале ожидания на вокзале (сдвинулись! – сказала Тересита), или, как они обе сейчас, – смотрят друг на друга большущими глазами при полной луне, но на картинках луны не видно. Везде полнолуние, везде голые женщины, они идут навстречу друг другу, как слепые, будто ничего и никого не видят, будто совсем-совсем одинокие, а иногда какие-то мужчины в черных костюмах или серых плащах смотрят, как эти женщины ходят туда-сюда, а другие мужчины, все почему-то в котелках, рассматривают в лупу какие-то редкие камни или что.
– Ты права, – сказала Ванда, – он очень похож на этих типов из альбома, такой же котелок, очки, ну в точности, только у него рука и вот тогда…
– Да кончай про искусственную руку! Что, так и будешь сидеть? Сама ныла, что жарко, а раздеваться – я одна!
– Мне надо в уборную.
– А, поздравляю – слабительное! У твоих теток крыша поехала… Беги, заодно принесешь льда из кухни. Ой, нет, посмотри сперва, как на меня глядит Ринго, ах ты моя радость, нравится тебе мой животик? Ну-ка прижмись, прелесть моя, вот так, вот так, ой, фотку измяла, все, Лола меня убьет!
Ванда засела в туалете, ей не хотелось возвращаться, да и не бегать же без конца, чертово слабительное! А потом эта Тересита смотрит, будто перед ней так, соплюшка какая-то, и еще посмеивается ехидно, как в прошлый раз, когда показывала ей это. А Ванда, бедная, сама не своя, лицо пылает и хоть ты что, как в тот самый вечер, когда после этого все как-то переменилось, но если по порядку, то сперва тетя Адела разрешила ей побыть у Тереситы до вечера, – ладно, по крайней мере это рядом, у нас тесно, а мне надо принять директрису с завучем, ладно, так и быть, сходи к своей подруге, поиграете вдвоем, но смотри осторожно, оттуда – прямо домой, не вздумайте шляться по улицам с Тересой, ей только дай волю… А после они курили какие-то новые сигареты, которые Тересин отец оставил в ящике письменного стола – с золотым фильтром и запах странный. Вот тогда Тересита и показала ей это, тогда ли – не вспомнить, у них вроде был разговор про альбом, нет, альбом – это, пожалуй, в самом начале лета, в тот день они были в свитерах, Ванда – в желтом, значит, никакое не лето, после не знали о чем говорить, поглядывали друг на друга, смеялись громче обычного, на улицу вышли почти молча и отправились прямо к вокзалу, но в обход, чтоб не мимо Вандиного дома, тетя Эрнестина, она тут же засечет, хоть у нее директриса, хоть кто.
Читать дальше