Алексей Колышевский - Секта-2

– Ваша попытка взять меня на пушку с треском провалилась. Можете себе по теории допроса двойку поставить. Я к такому разговору была давно готова, и методы ваши мне как-нибудь, да известны. В такой стране живем, нельзя тут иначе. Вы нас, мы вас, так сказать. – Настя была великолепна, и Денис Тадеушевич восхищенно цокнул языком:

– Ух ты! Ну надо же, какие девушки все еще встречаются в городе-герое Москве! Сразу видно, что вы из семьи с убеждениями не вполне, так сказать, рабоче-крестьянского толка, и уж чему-чему, а азам разговора с работниками госбезопасности обучены прямо-таки на генном уровне. Тогда позвольте мне перейти сразу к делу, без лишней разминки. Вы торопитесь, мне мое время тоже дорого. Поэтому, Настя, все же ответьте мне на первый вопрос. Зачем вы это сделали?

– Я хотела с ним проститься, если вам это до сих пор не понятно. Этот человек отец моего ребенка, он для меня очень много значил, многому меня научил, и я… Неважно… – прервала Настя чуть было не слетевшую с языка фразу «Я его люблю», посчитав, что такими подробностями ей с этим человеком делиться уж точно не стоит.

– Понятно. – Он послушно кивнул. – Но ведь вы увидели что-то такое, что чуть не свело вас с ума, не так ли? Что именно вы увидели и куда делось то, что было в гробу?

Настя вздрогнула:

– Откуда вам известно, что там что-то было?

– Помните, тогда, на похоронах, вы меня спросили, отчего гроб закрыт, помните? А помните, что я вам ответил? Так вот, я тогда сказал вам правду. Извините, если это причинит вам излишнюю боль, но все, что больше года тому назад положили в гроб на моих глазах, было изуродованной человеческой массой. Вот и спрашивается, куда все это исчезло? Не испарилось же, в самом деле!

– Именно! И никакого изуродованного тела я там не увидела. Вы вправе продолжать считать меня двинутой, но поверьте – я увидела мумию, которая на ощупь была не плотнее воздуха. И она испарилась у меня на глазах. Хотите верьте, хотите – ведите меня обратно к этой застенчивой дуре. Воздух, тело, сотканное из воздуха, никакой плотности на ощупь. И потом, – Настя приложила ладонь ко лбу, закрыла глаза, вспоминая, – когда луна стала светить совсем ярко, а она в ту ночь была какая-то очень уж ясная, прямо воровская, хотя я не так часто за ней наблюдаю, все больше стараюсь спать по ночам, а не шляться по кладбищам… Одним словом, вот это, то, что лежало в гробу, стало словно впитывать лунный свет, оно прямо засветилось изнутри и вдруг, в какой-то момент, очень быстро растаяло. Ответьте мне, вы знаете что-нибудь о таких явлениях? Я ни к кому не обращалась, ведь кругом столько шарлатанов. Они только деньги вытянут, а наговорят черт-те чего.

– Скажите, а он перед своим исчезновением ничего вам не сказал? Или хотя бы не пытался? – Денис Тадеушевич был предельно серьезен, все лицо его выражало одно сплошное напряженное внимание, и Настя вновь коснулась ладонью лба, потерла место над переносицей, пальцами ощутив легкий жар.

– Нет. Он ничего не говорил и смотрел будто мимо меня, куда-то вверх. Но взгляд был живым. Так может смотреть только настоящий, живой человек, понимаете?!

– Теперь, кажется, да. Собственно, мне и с самого начала казалось известным явление, с которым вы столкнулись, а теперь я лишь убедился. Ну, – Мушерацкий протянул руку на тот прижившийся уже, современный манер, когда рукопожатие не делает различий между мужчиной и женщиной, всякий раз устраивая меж ними мимолетную, неестественную неловкость, – я вас, наверное, уже утомил. Пожалуй, поеду. А вы приходите в себя, устраивайтесь на работу. Словом…

– И живите вы, девушка, прежней, скучной жизнью конторской мыши, – с улыбкой закончила за него Настя, которая продолжала держать чекиста за руку и выпускать ее не хотела, словно и не рука это была, а канат – единственный путь, по которому можно попасть из каюты третьего класса на самую верхнюю палубу. Туда, откуда видно все вокруг, где в синем небе, вторя самолетам, проносятся чайки, где волны белыми барханами покрыли до горизонта голубой океан, где солнце приятно греет, а не жжет, и comarero [18] официант (исп.) . с лицом молодого Бандераса разносит кайперинью и мохито. Это была не ее мечта, об этом часто вслух мечтал Герман. Но разве мечта не может, как и все прочее, быть завещана, передана по наследству?

Мушерацкий с улыбкой освободился от затянувшегося рукопожатия, протянул свою карточку – белый прямоугольник картона, и на нем лишь имя и телефон – и уже шел к своему автомобилю, уже предупредительно распахнулась перед ним дверца, уже занес он ногу, когда Настя не выдержала и бросилась следом: