Алексей Колышевский - Секта-2

Итак, весь зал, что называется, под завязку, был буквально набит людьми известнейшими и значительнейшими в тех областях, что принято именовать государственным управлением и государственной политикой. Были здесь фигуры как совершенно публичные, ежедневно мелькающие в официальных новостных сводках, так и менее известные, но знакомые Насте по ее прежней работе журналиста: некоторые министры, их заместители, высший менеджмент так называемых «госмонополий». Пораженная этими многочисленными открытиями, Настя, с уже отчетливым головокружением от обилия и концентрации столь известных и значимых персон, заметила нескольких высших офицеров в штатских костюмах, чья принадлежность к различным силовым ведомствам также была ей прекрасно известна. Невероятным было само предположение, что все эти по-настоящему влиятельные, серьезные во всех отношениях люди соберутся вот так, в этом месте, для присутствия на более чем странном мероприятии. Объяснить все обыкновенным их любопытством было бы наилучшим и легким выходом, однако очевидно было, что все они здесь уже далеко не в первый раз, что стены эти для них привычны, обстановка ничуть не смущает и все они полны внимания, сосредоточенны и ждут появления некоей знаменитости, о которой Настя, к собственному не то стыду, не то счастью (она и сама не могла пока решить эту дилемму), и слыхом не слыхивала.

Меж тем вдруг, словно по мановению невидимой руки или по команде, также неслышимой, все присутствующие замерли, тела их словно окаменели. Лица этих людей, выражающие предел пристального внимания, в едином порыве оказались обращены к сцене. В воздухе повисло сильнейшее напряжение, которое с каждой долей секунды только усиливалось. Казалось, что еще немного, и произойдет нечто из ряда вон выходящее, что сам воздух, не выдержав колоссальных перегрузок, изменит состав, превратится в гремучий газ, который тут же и взорвется, уничтожив и небо, и землю, и всю породу людскую, доселе к подобным вещам относившуюся с прохладным недоверием. И вот на пике напряженной атмосферной густоты, когда дышать стало уже почти нечем, вдруг резко все изменилось: воздух сделался прежним, пригодным для жизни, и на сцене в одно неуловимое глазом мгновение появился не кто иной, как знакомый Насте старик из Сретенского переулка!

Он невероятно преобразился с той их первой встречи, когда она с легкой брезгливостью отметила про себя, что в старом его, немощном теле, в этой неизбежной дряхлости почти не движутся уже жизненные соки. Ей показалось тогда, что в нем словно отсутствует кровь, настолько он был бледен и тощ до такой степени, что казался невесомым. Сейчас же на сцене стоял крепкий пожилой мужчина лет семидесяти, с румяным лицом, заметно пополневший, и полнота эта шла ему чрезвычайно. Одет он был превосходно: черная пара (выступающие хрусткие манжеты схвачены серебристыми запонками от модного ювелирного дома), ботинки из окрашенной в черное крокодиловой кожи изумительной выделки и фактуры. Седая копна волос аккуратно уложена – ни следа прежнего хаоса. Борода, окладистая, широкая, словно лопата, и пышная, как свежая белая сдоба, лежала на груди, отливая серебром. И самое главное – руки! Вместо прежних, немощных и худых лапок, схожих с куриными, теперь это были руки здорового человека. Розовая кожа, аккуратные ногти, ни малейшего намека на синие хрупкие вены, узловатые фаланги пальцев и эти неопрятные спутники старости – леопардовые пятна на коже, утратившей за давностью лет и болезнями способность к правильной пигментации.

А вот глаза так и остались прежними холодными голубыми звездами, и взгляд их сейчас, казалось, был направлен в лицо каждого из присутствующих, проникал в душу и мгновенно, ни за что не зацепившись, ибо ничего нового для себя он не видел, отпускал очередного человека, заставляя того расслабиться, перевести дух, словно после длительного погружения без акваланга. Всякий, с кем старик проделывал это, оставался прежним и в то же время был уже не таким, как раньше. Те, кого коснулся его взгляд, выглядели совершенно счастливыми людьми, причем счастливыми хотя и осмысленно, но так, как могут быть счастливы лишь дети, то есть совершенно и без всякой задней мысли. Никто не впадал в истерику, не заливался слезами умиления, не ломал руки, вопя о снисхождении, об особой отметке, полученной от чудесного старика, – это было счастье в покое, в уверенности в себе, в своих силах, в правильности всего, что совершается человеком и что происходит вокруг. Старик одним своим появлением, ни слова еще не сказав, ввел эту изысканную публику в состояние совершенной эйфории счастья и любви. Настя чувствовала себя невероятно хорошо: все мысли ее были чистыми, словно горный поток; казалось, что каждая клеточка организма блаженствовала в лучах этой безграничной радости, душа наслаждалась покоем, ничто не отягощало и не тревожило ее. Законченный циник-материалист, глядя на происходящее со стороны, сказал бы, что все эти люди одновременно употребили какой-то стимулятор, очередное изобретение лукавого, временный преобразователь человеческого сознания, но радость присутствующих, конечно же, не была вызвана действием стимулятора, так как никакому из них не дано передать человеку состояние подобного совершенного счастья. Словно теплая уютная волна накрыла зал, и Настя каким-то очень дальним чувством поняла, что больше всего на свете ей сейчас не хочется, чтобы это теперешнее состояние покинуло ее. И, лишь раз мелькнув, эта мысль вдруг стала расти, увеличиваться в объеме, стремительно вытесняя всю прежнюю, желанную радость, данную этим чудом, этим источником, человеком, стоявшим на сцене, который ровным счетом ничего не делал, а просто, убрав руки за спину, перекатывался с пятки на носок, словно ожидая чего-то.