Морис Дрюон - Дневники Зевса

И мы удалились на остров Тасос, расположенный всего в трех моих шагах от Лемноса.

Дети мои, знаком ли вам остров Тасос? Никто, похоже, никогда не рассказывал вам, что там боги любили друг друга. Побывайте на нем, и сами поймете. В очень отдаленные века там был оракул. Во времена греческой славы на острове процветал город, который почти стерся, но в красоте его обломков и в непреходящем великолепии места вы узнаете мой след и мое благословение. Отправляйтесь на этот остров; пристаньте к этому берегу, где подводные переливы обрисовывают причалы древнего порта, словно от них осталось лишь отражение; остановитесь под сводом одной из трех увитых виноградной лозой беседок, чтобы выпить в тени прохладного розового вина; войдите в город через ворота с резными колоннами — врата Зевса, мои врата; пересеките обширную и хорошо расположенную агору; ступите ногой на широкие плиты дороги процессий; пройдите по склону вдоль массивной мраморной стены, сквозь камни которой прорастают летние цветы; взберитесь по этой пахнущей мятой и смолой тропинке, которая усыпана черепками, оставшимися от былых гончаров; поднимитесь к театру, построенному заботами моего дорогого Гиппократа; расслабьтесь на выщербленных и разобщенных мраморных скамьях, меж которых снова растут сосны, как и в те времена, когда я побывал здесь с Лето; останьтесь и предайтесь грезам.

Зеркало моря словно продолжает сцену, на которой ваши величайшие поэты воспевали драмы богов. Синева волн дрожит и искрится меж зеленых деревьев. Солнце проникает сквозь ветви и устилает орхестру золотыми пятнами. Зной неподвижен, время застыло. Поэты умолкли; но хор цикад, словно в начале мира, разливает в углублении этой раковины песнь своих крылышек. Неужели, дети мои, вы не почувствуете, что вогнутость этого холма — отпечаток божественных объятий?

— Мест, где столько полноты и покоя, — сказала Лето, — в моих северных краях не найти.

— Такие места, — ответил я, — редки даже на наших солнечных землях.

— Здесь у мгновений вкус вечности, — заметила она.

— К чему тебе думать о времени? Ведь ты же бессмертная нимфа.

Лето вздохнула.

— Даже боги могут умереть, если мир умрет.

До нее ни у одного бога не появлялось подобной мысли, или он не умел ее выразить. Слова Лето поразили меня, словно камнем в лоб.

Мы предались любви. Свет солнца раздробился и померк. Я снова обвил Лето, чтобы ее успокоить — чтобы нас успокоить. И ночь была тепла для наших объятий.

Нет, дети мои, никто вам этого не рассказывал, но если вы побываете на Тасосе, то поймете, что мой сын Аполлон мог быть зачат только там. На острове сохранилась одна из самых древних статуй, посвященных Аполлону, — гигантская, массивная и вместе с тем стройная. Она не завершена, лицо едва обозначено квадратным резцом ваятеля; это образ Аполлона, Куроса, идущего юноши, который несет на руках свое будущее, изображенное в виде барашка.

Мой сын Гефест спал после своей первой брачной ночи, а я поднимался на Олимп после своей первой ночной измены. Бессонная Афродита, единственное светило на утреннем небе, с презрением взирала на тяжелое забытье своего супруга. Она меня заметила; я притворился, будто не вижу ее.

Слова Лето не шли у меня из головы: «Даже боги могут умереть, если мир умрет». И все же у меня было ощущение победы. Мою бороду ласкал ветерок, я чувствовал легкость на сердце. Моя сестра Гестия, вставшая спозаранок и уже чистившая очаги, удивилась, слыша, как я напеваю.

Гера прождала меня всю ночь.

— Были дела, — сказал я ей.

И пошел освежиться росой; потом отправился в совет.

Но на Олимпе обо всем узнают быстро, да и Лето не делала великой тайны из своего приключения. Она не скрывала, что в ней заключены плоды нашей страсти.

Огласка доставляет нашим любовницам единственную возможность отыграться на наших законных женах. Лето разболтала свой секрет стольким богиням, что вскоре он достиг ушей Геры. Ярость моей супруги боги еще не скоро забудут, и первый из них — я.

Куда подевалась величавая, гордая царица — предо мной неистовствовала вопящая баба, неисчерпаемая в ругательствах, неиссякаемая в попреках, поносившая мою неверность, мою низость, мою похотливость. Но еще больше доставалось Лето.

— Клянусь Стиксом, — кричала она, — я запрещаю твердой земле, где бы ни светило над ней солнце, давать Лето убежище на время родов!

Можете представить, с каким удовольствием Гея, Великая праматерь, откликнулась на такое проклятие. О ней вспомнили, к ней воззвали, да еще и ради мести. Она охотно согласилась предоставить моей супруге змея Пифона, обычно сторожившего Дельфийский оракул, чтобы он повсюду следовал за соперницей и следил за ней.