Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

Казалось, констебль ничего не слышит.

– Определенно, в распоряжении этих людей огромные средства. Наемные убийцы, машины «скорой помощи», фальшивые документы, поддельная спецодежда. Господи Исусе, это целый заговор. И теперь я считаю, что это точно ИРА.

– Пару дней назад вы думали, что это «Королевская кола», помните? – уныло спросил Дойл.

– Очень может быть, – сказал констебль и повесил трубку.

Дойл положил трубку на аппарат и, пытаясь унять дрожь, тяжело оперся о барную стойку. Вот теперь он действительно почувствовал себя слабым и совершенно беззащитным. Это чувство, это ощущение полной беспомощности захлестнуло его, застряло внутри, заметалось в животе, как опоссум во время течки. По спине побежал холодок, во рту пересохло. Он оказался тем дураком, который карабкается по дереву все выше и выше, пока кто-то внизу пилит ствол. Вот дубина!

Происхождение смокинга было туманно; двубортный, с подплечниками и шелковыми отворотами, он позеленел и лоснился от времени. На плечах и рукавах красовалась симметричная россыпь дырок от моли. Бак надел его по серьезному поводу только однажды – на официальную вечеринку, организованную Фоем Уиткомбом в Виккомаке по случаю победы Гарри Трумэна на выборах в Белый дом в 1948-м. С тех пор, если не считать одного раза, когда Бак в шутку напялил его в канун Нового года, смокинг так и висел в шкафу.

Самые заметные пятна Дойл отчистил тряпочкой, смоченной в промышленном растворителе. Потом Мегги погладила и накрахмалила его, и смокинг стал жестким, как доска, источая характерный аромат, который Дойл вряд ли мог назвать приятным. Он надел ветхую сорочку со складками, поникший галстук-бабочку и осторожно прошелся, чтобы старая ткань не треснула по швам.

– Ты похож на того парня в театре, ну, знаешь, у которого половина лица, – сказала Мегги.

– Это кто?

– Ну, знаешь, про него еще сделали музыкальную пьесу в Нью-Йорке. Этот парень живет в подвале театра, а потом похищает эту певицу, которая…

– «Призрак оперы», – сказал Дойл, чтобы она заткнулась.

– Ara, – усмехнулась Мегги, – точно.

Она проводила Дойла до парковки. Он сел в «кадиллак» и опустил верх. Мегги с самодовольной улыбкой навалилась на стекло.

– Что? – раздраженно спросил Дойл.

– Ничего, – ответила она. Потом отвела взгляд, и на ее щеках появился легкий румянец. – Будь с ней осторожен, – сказала она, обращаясь к лесу. – Когда дело касается женщин, ты, сам того не замечая, становишься тупицей. Она же сумасшедшая. Я видала таких. Иногда это неплохо – быть слегка не в себе, но у нее это чересчур. Черт, она прикончила три мартини, а ведь не было и десяти утра, и хотела еще. И разговаривает все намеками да насмешками.

– Тебе не обязательно предупреждать меня по поводу Брекен, – сказал, улыбаясь про себя, Дойл. – Я знаю, насколько она ненормальная. Я встречался с ней в колледже. Вообще-то я целый год жил с ней в Нью-Йорке. Вся семейка Диеринг безумная, уже двести лет как безумна. И все в округе Вассатиг знают об этом, разве нет?

– Да, но только ты настолько глуп, что тебя это не волнует, – сказала Мегги. И с этими словами она отошла от машины и скрестила руки на груди.

Дойл вырулил с парковки на Бич-роуд и двинулся через дамбу на материк. Последние желтые лучи еще освещали заросшие тростником островки в канале. Когда он повернул на юг и поехал по автостраде к Виккомаку, вокруг деревьев уже сгущалась темнота.

Странные огни мелькали в траве, словно отсветы древних индейских костров. Дойл выехал на частную дорогу Диерингов, с обеих сторон окаймленную вьюнками и огромными реликтовыми папоротниками, зловеще выступающими в неверном свете фар.

Когда-то семья Диеринг считалась одной из самых выдающихся в Виргинии, стояла почти во главе списка, который включал такие прославленные фамилии, как Вашингтон, Ли и Джефферсон. Полковник Броуди Диеринг, родоначальник Диерингов, был неизвестного происхождения, но прибыл в виргинскую колонию с Барбадоса как раз вовремя, чтобы приложить руку к поимке и повешению пирата-многоженца Финстера Дойла. За его роль в этом деле, а также за безжалостное подавление индейских восстаний в районе Аллегейни полковнику Диерингу королевским указом было подарено десять тысяч акров – полоса плодородной необработанной земли в южной части полуострова, между океаном и заливом. Это владение получило название «Сотня [81]Диеринга» – что-то вроде ироничного намека на реальные размеры площади. Оно было основой плантаций и торговой империи, которая в период расцвета экспортировала хлопок, табак, индиго, лес, шкуры и мед в разные уголки мира. Построенная на горбу Людей Диеринга – так называли многочисленных рабов-гулла [82]– и обслуживаемая его личным торговым флотом, эта громадная империя внезапно прекратила свое существование в апреле 1863 года, когда неистовствующие войска северян сожгли все поля, конюшню и другие хозяйственные постройки. Пожалели лишь поместье, устроив там конюшню для кавалерийских лошадей. Послевоенное поколение Диерингов переехало в Ричмонд, оставив опустевшую «Сотню» зарастать кустарником и вьюнком, застывшую, словно вдова, в вечном трауре. Каждое поколение обещало следующему, что забытые поля расчистят и снова засадят, что эта земля вновь даст ростки полезных культур. Обещанное возрождение так и не осуществилось. А эти нынешние Диеринги – слабые мужчины и женщины, ставшие жертвами выпивки, безумия или апатии… Казалось, что их преследует проклятие, причину которого они уяснить не в силах. Брекен была последним хрупким зеленым побегом на иссохшем дереве. Ее отец, брат и мать умерли (самоубийство, самоубийство и рак соответственно), а сестра стала индусской монахиней в одном из ашрамов Уттар-Прадеша.