Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

Утром генерал Лопес собрал весь полк на построение и разделил его. Полковнику Криттендену, его кентуккийским бойцам и Огастасу – он был прикреплен к ним в качестве повара – было приказано держаться сзади и охранять укрепление. После того как венгры и остальные под командованием генерала Лопеса освободят деревню Лас-Позас, они пришлют повозки, запряженные волами, за людьми и продовольствием. Генерал выступил маршем в полдень, во главе своих венгров. Морской бриз трепал знамена, один из солдат играл на дудке, другой стучал в маленький барабан, остальные пели громкую венгерскую боевую песню. Огастас смотрел, как это храброе музыкальное войско исчезает в зеленой тени джунглей.

Полковник Криттенден приказал кентуккийцам расставить ящики с продовольствием на полпути к пляжу в виде бруствера и выкопать неглубокую траншею в песке. Проделав все это, они устроились подремать и поиграть в карты. Огастас, полковник Криттенден и Прескотт играли в покер на бочке с черной патокой вместо стола, сдавая по три карты. Дневная жара была невыносимой. Некоторым из солдат надоело дремать, они сняли синие шерстяные рубахи и потертые штаны и попрыгали в волны. Огастас старался не думать о Кубе. Он пытался представить себе, что они с друзьями просто разбили лагерь на широком песчаном пляже у Кокл-Бэй, дома, на острове Вассатиг в Виргинии. В сумерках, когда в тени деревьев начали трещать попугаи, на них напали кубинцы.

Последовавший бой был полон неразберихи, выстрелов и криков. Желтый дым пороха как туман висел в воздухе. Сначала Огастас, заткнув уши, прятался за большой бочкой свечного сала. Потом полковник Криттенден ткнул его шашкой и тем самым убедил зарядить свое ружье и стрелять в ответ. Оказалось, что кубинцы выставили около восьмисот человек – настоящую армию – против небольшого отряда кентуккийцев в сто двадцать человек. Каждый выстрел был на счету. Трясущийся от страха Огастас занял позицию за Бингли и Прескоттом, казавшимися очень спокойными под огнем выстрелов. Перезаряжая ружья, они обменивались шутками. Глядя на этих мужчин, являвших образец мужества, Огастас пытался прицелиться, но не мог успокоить дрожащие руки, и каждый раз пуля улетала в гущу деревьев.

Перед рассветом кубинцы притащили откуда-то маленькое старинное полевое орудие и начали стрелять по брустверу крупной картечью. Огастас услышал пронзительный свист снаряда, прорезающий влажный воздух с его стороны, и бросился на песок. Бингли и Прескотт посчитали такой поступок проявлением трусости. Повсюду с громким стуком тяжело падала картечь. Огастас поднял голову и увидел, что обоих смелых джентльменов разорвало на куски, их конечности разбросало по песку. Он застыл на месте, столкнувшись с этим примером хрупкости человеческого тела, и в ужасе смотрел, не смея шевельнуться, как кубинцы снова зарядили орудие и выпалили из него. На этот раз, очевидно от перегрузки, орудие взорвалось с глухим звуком, убив орудийный расчет, и это на время спасло Огастаса. Измученные бойцы обрадовались, но через час кубинцы притащили из джунглей по тропе два полевых орудия поновее, и временное укрепление кентуккийцев пало под смертоносным огнем. В течение пятнадцати минут человек двадцать разорвало на куски. После того как кентуккийцы сдались, на несколько минут наступила тишина, во время которой Огастас услышал нежный плеск воды о мягкий песок.

Теперь ему удалось рассмотреть противников. Это были маленькие смуглые люди с угрюмыми лицами, он не отличил бы их от мексиканцев, которых видел, когда служил поваром в том знаменитом походе на холмы Монтесумы. Кубинцы спустились на пляж, держа в руках мушкеты со штыками, и, несмотря на белый флаг, сразу же добили всех раненых жестокими ударами в голову и живот. У оставшихся добровольцев отобрали оружие, сняли обувь и все ценное, привязали друг к другу, как рабов, обмотав шеи толстой веревкой, и отправили пешком по ухабистой дороге в Гавану, до которой было не меньше двухсот миль.

Много товарищей умерло во время этого тяжелого похода; их просто отрезали от веревки и оставляли гнить у дороги. Огастаса, полковника Криттендена и еще сорока двух человек довели до кубинской столицы почти через две недели, измученных и умирающих от голода. Их протащили по улицам мимо свистевшей толпы. Даже в таком истощенном состоянии Огастас не мог не заметить, что все женщины Гаваны были эффектными, смуглыми и красивыми, похожими на тех, что остались в Новом Орлеане. Главное различие между ними было в том, что барышни Нового Орлеана бросали им цветы и аккуратно обернутые лентой пакеты с табаком, когда «Памперо» отходил от пристани, а кубинские красотки бросали в них гнилые овощи, поношенные туфли, тухлые яйца и сухие экскременты собак и лошадей.