Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

Пока «Памперо» приближался к поросшему буйной растительностью кубинскому берегу, генерал Лопес, большую часть плавания проведший в каюте, вышел в своем великолепном белом мундире прогуляться по палубе. Это был человек всяческих достоинств, и, чтобы поддержать боевой дух команды во время последних утомительных часов, он решил попрактиковаться на ней в новомодной европейской науке – френологии. С женской деликатностью он исследовал шишки и ямки на черепах команды, пытаясь определить, какими людьми они являются. Перед тем как провести эту загадочную процедуру, он заявил, что может открыть тайные стороны характера и личной истории, скрытые за их физиономиями. Большинству он красиво рассказывал о храбрости, стойкости и чести; других предупреждал об определенной предрасположенности к выпивке или ожирению; некоторым сказал, что их черепа являют что-то вроде пророчества, – по его словам, неровная поверхность, которую он нащупал пальцами, свидетельствует о неминуемой гибели.

Когда к нему подошел Огастас, генерал потратил немало времени, погрузив бледные пальцы в его грязные волосы, что показалось тому необычайно расслабляющим.

– У вас интересная голова, – сказал генерал. – Очень содержательная.

– Спасибо, генерал.

– Вы слишком любите карты и женщин, – процедил генерал сквозь зубы.

Огастас допустил, что это правда.

– Вы очень плохо готовите.

Огастас согласился и с этим. Он умел готовить только одно блюдо – тушеную фасоль с патокой и свиным жиром.

– Ваша семья, должно быть, живет морским промыслом. Правильно?

Огастас посмотрел на генерала с удивлением.

– Устрицы, – сказал он. – Мои братья, мой отец и дед, и его отец тоже, все задолго до первой войны с англичанами ловили устриц.

– Ага, – сказал генерал и снова пригнул голову Огастаса. Потом его пальцы замедлили движение и замерли, он убрал руки с черепа Огастаса и отступил. – Мне жаль, мой бедный повар, – сказал он.

– Что там, генерал? – спросил Огастас, и по спине у него побежал холодок.

Генерал по-отечески положил руку ему на плечо и нагнулся ближе.

– Никто не должен знать час своей смерти, – печально прошептал он, – поэтому я больше ничего не скажу, кроме того, что ты должен встретить ее как солдат, а не как повар.

С этими словами он отвернулся и принялся за следующего – поляка с всклокоченными волосами, который хранил неприступное молчание с самого начала похода, потому что не говорил ни на одном из представленных на корабле языков.

Френологический осмотр генерала поверг Огастаса Дойла в немедленное уныние, показавшись ему приговором к смерти. Он был готов броситься в синие воды Карибского моря, вспенивавшиеся под колесами, которые ускоряли неизбежное прибытие, но череда нелепых злоключений, обрушившихся на флибустьеров, сделала самоубийство излишним.

Остров Куба, появившийся на горизонте по левому борту, оказался непохож на то, что ожидали увидеть люди на судне. Поначалу они приветственно кричали, но, увидев не пустынную местность, которую генерал Лопес выбрал для своего вторжения, а белую башню замка Моро, крыши и амбразуры самого Сан-Кристобаль-де-ла-Гавана, внезапно замолчали, поняв затруднительное положение, в котором оказались. «Памперо» развернулся, чтобы улизнуть незамеченным, но было слишком поздно: три хорошо вооруженных фрегата отправились в погоню из гаванского порта. Флибустьеров спасли только дующий навстречу ветер и отсутствие в кубинском морском флоте паровых кораблей. Но вред был нанесен: весь остров теперь был готов встретить надвигающееся вторжение.

«Памперо» направился вдоль побережья на восток. Неустрашимый генерал все же намеревался достичь выбранного берегового плацдарма. Над зеленым островом светило красное солнце, серебристые тарпоны выпрыгивали из воды. Чтобы поднять боевой дух, люди пели патриотические песни. Около половины одиннадцатого вечера колесо по левому борту ударилось о коралловый риф к востоку от острова Бахия-Хонда, и генералу Лопесу пришлось утвердить плацдарм на этом неизвестном берегу. На землю были посланы разведчики, обнаружившие грязную деревушку Лас-Позас, которая находилась на небольшой возвышенности на расстоянии десяти миль от берега и, казалось, предлагала удобную позицию для защиты.

Но, начав выгружать припасы на берег, люди были потревожены выстрелами мушкетов кубинской нерегулярной армии, засевшей в густых пальмовых зарослях. Генерал послал венгров, вооруженных штыками, за этими негодяями. Его привел в смятение такой прием, оказанный теми самыми людьми, которых он так хотел освободить. Кубинские солдаты скрылись в ночи. Огастас Дойл никогда раньше не находился так близко к стрельбе и почувствовал резкие спазмы в желудке, а потом в кишках. В ту ночь люди сгрудились на берегу между бочками и ящиками. В зарослях громко кричали странные птицы с блестящими настороженными глазами.