Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

Теперь он понял, и это подействовало на него успокаивающе, что ничего из того, что было действительно важным, не изменилось. Он почувствовал, что тот долгий ушедший день его юности вернулся, словно благословение. Все повторялось: приятный щелчок мяча в лунке, горячая рука солнца на обгоревших плечах, соленый запах океана, выверенные, освященные традицией движения игры. Все это было вечным. Это была сама Америка – дело, обеспеченное Отцами-основателями. В данном случае речь шла о маленьком, мимолетном счастье с клюшкой, мячом, жестяной лункой, гипсовым пиратом, гипсовой обезьянкой, гипсовой акулой-молот и всем остальным, включающим солнце и пляж.

Дойл медленно пробирался через толпу, его сердце было переполнено радостью, когда он смотрел на играющих у Портобелло и гигантского кальмара туристов, когда он видел, как они промахиваются у карибского сахарного завода и галеона. Он думал о дяде Баке, о том, как тот был искренне доволен всем этим. У него был свой маленький уголок на Земле, и ему не были нужны скитания по свету. Он чувствовал себя счастливым за стойкой своего бара, пока эти люди играли в веселый гольф, даже после наступления темноты, под дуговыми лампами, при полной луне. Дойл чувствовал, как рассасывается рубец на сердце, который появился после смерти Бака.

– Это ради тебя, старина Бак, где бы ты ни был, – прошептал Дойл, и на мгновение ему показалось, что в ответ что-то дрогнуло, отозвалось эхом из темноты деревьев, из разбросанных, неотмеченных могил, где судьба в разное время настигла сильных и похотливых Дойлов; из могильного сумрака, где они – по одному или все вместе – ждут Судного Дня. Но это оказалось лишь игрой солнца и ветра. Дойл перестал думать о мертвых и поспешил на помощь молодой матери с двумя малышами в большой коляске, спускающейся по пологим ступеням к пиратской виселице, где раскачивалось чучело грешника Финстера.

Входя в роль приветливого хозяина, Дойл присел, погладил малышей по головке – одному было месяцев шесть, другому года два – и выразил свое умиление.

– Славные детки, – сказал Дойл, улыбаясь.

– Спасибо, – улыбнулась в ответ мать. Она была невысокого роста, со смуглой кожей и темными волосами. И хотя она выглядела уставшей от рождения двух детей подряд, в глубине ее глаз была мягкая, таинственная мудрость.

– Наше будущее, – сказал Дойл, снова с улыбкой глядя на малышей.

– Да, – согласилась женщина. – Будущее. – В ее устах это звучало как надежда.

Через несколько минут, когда Дойл вытаскивал мяч из спускного желоба под могилой пирата, к нему подошел пожилой мужчина, снял свою кепку для гольфа, всю в пятнах пота, и отер лицо белым носовым платком.

– Рад, что вы снова встали на ноги, – сказал старик.

Дойл не помнил, чтобы он не стоял на ногах, но, может, когда-то так и было.

– Спасибо, – сказал он.

– Я имею в виду площадку, – сказал мужчина. – Знаете, здесь я познакомился с будущей женой.

– Серьезно? – сказал Дойл, сунул руки в карманы, готовый сегодня выслушивать россказни любого старого дурака.

– Совершенно верно, – сказал старик. – Это было… ох… в пятьдесят первом или пятьдесят втором.

– Давно, – сказал Дойл.

– Не так уж давно, – сказал старик, оглядываясь. – Знаете, это было в такой же день, как сегодня; все эти люди, и дети, и моя жена, красивая, в том летнем платье с большими цветами, – они шли прямо по этой тропинке. – Он задумчиво улыбался, вспоминая прошлое. – Вы знаете, это место как будто не изменилось. Чертовски приятно, должен сказать.

– Я как раз думал об этом, – сказал Дойл.

– Мы и с детьми приезжали, – сказал старик, – в пятидесятые и шестидесятые. И отлично поиграли в тот день, когда американцы приземлились на Луну. Помните? Трудно было представить, что кто-то приземлится на Луну.

– Да, – ответил Дойл, – помню. – И он воскресил в памяти смазанные картинки в старом черно-белом телевизоре с рожками-антеннами и вспомнил, как Бак и одна из его блондинок шумно праздновали это событие и даже танцевали на барной стойке.

– Не часто их вижу, – сказал старик.

– Астронавтов?

– Их тоже, но я говорю о детях, – сказал старик. – Они уехали в колледж, обзавелись семьями и разъехались. Живут теперь сами по себе, как все остальные.

– Да, – сказал Дойл, думая о Пабло, который растет без него в южной Испании.

– Так вот, что я думаю о двадцатом веке, – сказал старик. – В смысле, он же закончился, да?

– Точно.

– Ну вот, эпитафия из трех слов, то, что должно быть выгравировано на его могильной плите: «Слишком многое изменилось». Вы понимаете, о чем я?