Вацлав Михальский - Храм Согласия

Мария кивнула.

– Жизнь покажет. А пока хочу посоветоваться с вами. – Мсье Руссо взял большую актерскую паузу.

Мария молчала.

– А у вас крепкие нервы, – улыбнулся, прищурив свои хитрые черные глазки, Жан-Пьер, – любая другая женщина уже как-то бы высказалась, а вы переиграли меня в молчанку.

– У меня хорошая актерская школа. Я переиграю любого.

– Согласно характеристике вашего поручителя нам известно, что вы умны, талантливы, образованы, а то, что вы красивы, я и сам вижу. Известно, что вы богаты и у вас крепкие связи в арабском мире.

– Мой ходатай был очень добр в оценках, – чуть взволновано сказала Мария, вспомнив последнюю встречу с мсье Пиккаром, увидев словно воочию, как умчался он от нее по белой ночной дороге и как искры летели из-под копыт коня.

Отправляясь на деловое свидание в автомобильный магазин, Мария принарядилась и сама понимала, что выглядит недурно. Бледно-кремовое платье с небольшим декольте, ожерелье из крупного жемчуга на высокой, еще не тронутой временем шее, красиво уложенные русые волосы, умело подведенные глаза и слегка подкрашенные полные губы плюс живая мимика делали ее почти юной.

– Ближний Восток очень интересует е г о. – Жан-Пьер опять многозначительно поднял указательный палец правой руки. Без объяснений было понятно, что е г о – означает де Голля. – Недавно он отправлял своего полномочного посла в Сирию. Я лично пристраивал посла на сирийское судно, которое возит сюда пальмовое мыло, такое черное, с мылом у нас плохо…

– Да, это хорошее мыло, я знаю, – вставила Мария.

– Так вот, усадил я его на этот сирийский сухогруз честь честью. Доложил. А тут выяснилось, что у самых берегов Сирии англичане по ошибке торпедировали корабль. Утонули все… Свои своих. Такая вот чепуха!

– Жаль. Светлая ему память, – сочувственно сказала Мария.

– Да… – Жан-Пьер тяжело вздохнул, и глаза его на какую-то секунду потеряли ту хитринку, что светилась в них постоянно. – Большой был человек. Знаменитый ученый…

– Фамилия? – резко прервала его Мария.

– Фамилия? Она всем известна – Пиккар.

В последнее мгновение Мария удержала в руке чашку с кофе, но расплескала его и на стол, и на свое нарядное платье.

– Мадам, кофе на платье, надо посыпать солью, так моя жена… Виктор! – приоткрыл он дверь кабинета. – Быстро соли! Какой-какой? Обыкновенной, поваренной…

– Идите вы со своей солью! – поставив, а фактически бросив чашку на столик, Мария отошла в темный угол кабинета и повернулась спиной.

– Не надо! – отмахнулся Жан-Пьер от слуги Виктора, появившегося на пороге с целой пачкой соли, кстати сказать, драгоценной по тем временам.

Жан-Пьер Руссо терпеливо переждал, пока гостья придет в себя.

– Ваш ходатай? – только и спросил Руссо, когда она вернулась к столику.

Мария кивнула.

Помолчали.

– Вернемся к делу, – первой нарушила молчание Мария.

– Да, вернемся. Будем работать через Жака-таксиста – он опытный боец. У нас такой порядок – каждый должен знать только одного. Для вас мы сделали исключение. Мы слишком многое связываем с вами.

Истопник Жан и его жена Жанна только что отправились домой – они всегда стремились исчезнуть до темноты, чтобы, не дай Бог, мадам Николь не застала их в усадьбе. Наверное, на всем белом свете это были самые робкие и законопослушные люди. Даже когда они убирали в доме Николь, и то их почти не было слышно. Супруги выглядели ровесниками, видимо, им было едва за пятьдесят. В молодости и муж и жена наверняка отличались изрядной красотой и статью. Рослый и сухощавый Жан рано поседел, его серые глаза светились кротостью и спокойствием, а у сероглазой статной Жанны светло-русые волосы надежно скрывали седину. Сначала Мария думала, что это забитые, неразвитые люди, а поговорив с каждым из них несколько раз, пусть даже и мельком, поняла, что все далеко не так. И та же кротость, и видимая робость у них не от трусости перед господами, а как бы от знания чего-то высшего, такого, что дано далеко не каждому. Выяснилось, что с молодости и до 1940 года Жан работал кондуктором пассажирских поездов дальнего следования, а Жанна растила двух сыновей-погодков – оба погибли в первые дни войны, когда Франция еще пыталась сопротивляться Германии. “Господи, почему все так неладно в этом мире? – думала о супругах Мария. – Почему у хороших людей отнимается самое кровное, невосполнимое и остается только выгоревшая дочерна Пустота с большой буквы!”