Джон ван де Рюит - Малёк

Обратно шли вместе с Плутом, восторженно обсуждая пьесу и то, что нам достались главные роли. Наконец Плут попрощался со мной и пошел по тропинке, идущей к его корпусу — вдоль входа в часовню и через автостоянку. Я же решил немного потянуть время перед возвращением в спальню, надеясь, что к моему приходу Безумная восьмерка уже уснет, и пошел по той же тропинке, но вместо того, чтобы продолжить путь к автостоянке, зашел в часовню.

На алтаре горели три свечи, и в помещении было тепло и уютно — в отличие от того вечера в прошлой четверти, когда мы устроили ночное купание. Я сел в заднем ряду и стал внимательно прислушиваться к подозрительным звукам (возможно, потусторонним). Но, не считая грохота старого товарняка до Йоханнесбурга, проходящего ровно в 23.00, все было тихо. Я думал о пьесе, о Русалке, о том, как выиграл грант, и о поездке на фестиваль. О том, что мне исполнилось четырнадцать, и о старом мистере Криспо, который улыбался и плакал… А потом я сделал странную вещь. Я сказал «спасибо», и это получилось как-то само собой. Мой голос разнесся по пустой часовне, прозвучав на удивление громко и полнозвучно — он был совсем не похож на голос Малька. Может, это знак Божий и мои дни в качестве Малька сочтены?

К сожалению, потом я вспомнил о Макартуре, и, точно густой туман, меня окутал страх. Я готов был поклясться, что слышал тихий голос, бормочущий что-то в агонии. То и дело оборачиваясь на массивные дубовые двери, я все ждал, когда же они скрипнут и откроются. (Потом я понял, что призраку вовсе необязательно открывать двери — он может просто пройти сквозь них.) Наконец я до такой степени взвинтил сам себя, что пулей вылетел из дома Божьего, пробежал по бетонной галерее, очутился в корпусе, взбежал по лестнице, промчался через спальню второкурсников и наконец на цыпочках вошел в нашу спальню. Там стояла полная тишина. Я слышал ритмичное дыхание спящих. Желтый свет полной луны падал на мою кровать через окно. Под пристальным взглядом Роджера я снял ботинки и носки, расстегнул пуговицы на рубашке и стянул штаны и трусы. Я потянулся за пижамой под подушку… и вдруг спальня будто взорвалась! Мальчишки были повсюду. Ко мне протянулись руки, ощупывая меня, хватая меня. В дикой панике я бросился в сторону, но вскоре сильные тела, со всех сторон окружившие меня, подавили мое сопротивление. Меня подняли и понесли через другие спальни вниз по лестнице.

Когда мне в глаза ударил резкий свет туалетных ламп, я забарахтался с новой силой. При мысли, что сейчас меня окунут головой в унитаз, в горлу подступила тошнота. (Гоблин потом признался, что то был самый ужасный момент в его жизни.) В душевой было светло, и я увидел, что толпа собралась немаленькая. Там было от пятнадцати до двадцати ребят, включая Щуку, Берта, Джулиана и даже Верна и Геккона.

Но меня не потащили к унитазу. Вместо этого меня бросили на холодный бетонный пол, и лишь тогда я понял, что лежу совершено голым на свету и на меня смотрят несколько десятков зорких и безумных глаз. Ладони инстинктивно потянулись вниз, но чьи-то сильные руки пришпилили их к полу. Надо мной возник Рэмбо, в руках которого была черная щетка для ботинок, и вдруг он начал чистить мои яйца! К нему присоединился кто-то еще и принялся растирать мой хоботок. Я кричал и кричал. Мне зажали рот, но я все равно мычал. Потом появился Щука с щеткой для чистки унитазов, я услышал противный смех и почувствовал новую боль. Я закрыл глаза — видеть это было невыносимо.

Лежа на холодном полу и глядя на прямоугольные флуоресцентные лампы, я вдруг понял, что меня никто больше не держит. Часы в душевой показывали 11.31, 20 апреля 1990 года. Четырнадцать лет назад, почти в эту самую минуту, я родился на свет. Тогда моей маме пришлось терпеть эту боль, ужасный яркий свет, тогда ее держали крепкие руки… Кое-как я встал. В ванной никого не было. Я посмотрел вниз, на свое распухшее хозяйство. Открыл кран и попытался смыть черный крем для обуви, но ничего не вышло. Даже мыло не помогло. В конце концов пришлось воспользоваться чистым концом щетки для туалета, чтобы отскрести грязь. Так я и стоял в костюме новорожденного и скреб свои яйца в последние минуты моего дня рождения.

В последнюю минуту до полуночи я прокрался в спальню. Как и прежде, все спали, кроме Роджера, который смотрел на меня с презрительной жалостью.

По крайней мере, теперь все позади.

Проснулся с воспаленным красным членом. В некоторых местах содралась кожа (может, это ускорит рост?). В душ не пошел — мысль о том, что Джулиан с Бертом станут разглядывать мои боевые раны, была не слишком приятной. Завтрак, как всегда, прошел в радушной обстановке — Рэмбо в мельчайших подробностях поведал мне, как они планировали вчерашнее нападение. Думаю, он хотел сделать как лучше, но моему уязвленному самолюбию это не помогло.