Джон ван де Рюит - Малёк

— Эй, Милли, скажи своей маме, что отбор в команду болельщиц на другом поле!

Все покатились со смеху, как и следовало ожидать. Папаша согнулся пополам. Я покраснел и стал смеяться вместе со всеми, молясь про себя, чтобы мама поскорее закончила инспектировать поле и ушла. Мне было стыдно, и, как всегда, я ненавидел себя за это.

На поле мы показали себя не лучше, чем на вчерашней тренировке. Саймону досталась первая подача (как только мама освободила поле), и противники выставили своих бэтсменов. Саймон надеялся, что к первому перерыву мы поменяемся местами. Однако и после обеда они по-прежнему отбивали и заработали больше двухсот перебежек, сбив три наших калитки. Четыре моих подачи улетели за границу поля, набрав нам тридцать три очка.

Когда пришла наша очередь отбивать, мы начали просто ужасно и уже готовы были признать поражение, когда Саймон набрал восемь перебежек. К счастью, над горами уже давно висели тучи, и на долину обрушилась сильная гроза. Все бросились в укрытие, и мы были спасены от позорного провала. Папаша хоть и приложился к бару Мильтонов, был не в настроении декламировать Шекспира и после игры в раздевалке устроил нам настоящую выволочку. Никогда прежде мы не видели его таким рассерженным — даже я с трудом нашел в себе силы взглянуть ему в глаза. Он назвал нас «хнычущем сборищем перекормленных и избалованных маменькиных сынков, начисто лишенных честолюбия, уважения к традициям и гордости». Затем он назвал нас еще кое-кем, приводить здесь не буду.

Начал сомневаться, что наша команда доживет до следующей субботы.

Свободное время. Погода стояла теплая, и мы с Гекконом поднялись к «вратам ада» с учебниками. (Учителя в последнее время то и дело твердят, что до экзаменов осталось меньше месяца.) Как обычно, книжек мы даже не открывали и все четыре часа проболтали о девчонках.

Геккон по-прежнему безумно влюблен в Кристину и пребывает в блаженном неведении по поводу того, что она спит со всеми ребятами в провинции (а если верить слухам, то и с девчонками тоже).

Вместе мы сочинили письмо к Аманде, в котором я объясняюсь ей в любви, но вместе с тем не говорю ничего конкретного по поводу наших отношений. Геккон считает, что очень важно не говорить ничего конкретного, чтобы предотвратить драматическое развитие событий. Затем мне стало так совестно, что я написал письмо Русалке, в котором рассказал о нашем провальном крикетном матче. Ей я тоже признался в любви.

За ужином в столовой кто-то пустил слух, что Джулиана и некоего Уоррена Нормингтона застали за «делишками» в лесу за запрудой, причем каждый рассказывал эту историю по-разному. Не сомневаюсь, скоро мы узнаем правду.

Гоблин сказал, что их видели издалека и казалось, будто они занимаются чем-то таким, но Джулиан утверждает, что Нормингтон всего лишь пытался проделать лишнюю дырочку в его ремне. По мне, так вся эта история попахивает жареным.

06.15.Спустился в душ на ощупь, не в силах разлепить глаза. (По правде говоря, когда я вошел в ванную, мне все еще снился сон. Или это был сон, или я каким-то образом телепортировался в Нью-Йорк!) Но они разлепились сами собой, когда я понял, что Щука нассал мне на ногу. Первым импульсом было броситься на него; все мое тело тряслось от злобы. К счастью, я смог сдержаться, иначе от меня остались бы рожки да ножки. Затем Щука нацелил свое орудие на Гоблина и нассал ему на спину, несказанно развеселив этим кучку старшеклассников. Гоблин ругнулся на него, а Щука заставил его съесть кусок мыла за то, что он выражался в ванной. Гоблин кашлял и давился, пытаясь прожевать мыло. (Хорошо, что он не видел, что Щука делал с этим мылом до того, как сунуть ему в рот!)

13.30.День показался менее ужасным после великолепного обеда с Папашей, к которому наконец вернулось самообладание и чувство юмора, утерянное во время субботнего матча. Я заявил, что Диккенс, цитирую, «занудный пердун без капли литературного таланта». В ответ Папаша так вытаращил глаза, что я побоялся, будто они сейчас лопнут. Откуда мне было знать, что я оскорбил одного из десяти величайших писателей всех времен (по его мнению)?

В отместку Папаша обозвал меня «недокормленным безмозглым сучонком». Я не стушевался и назвал Диккенса замшелым колонизатором. (Линтон Остин использует слово «колонизатор» как ругательство.)

На этом Папашино терпение иссякло, он запустил в меня кочаном брокколи и удалился в свой кабинет. Вернулся он со стопкой книг и еще одной бутылкой мерло. И принялся зачитывать мне отрывки из различных романов Диккенса. Но ни один из них не произвел на меня впечатления, что еще сильнее взбесило Папашу. К концу обеда он заявил, что мне впору читать лишь книжки для двухлеток, и, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, вручил мне книгу Энид Блайтон [50] Одна из известнейших детских писательниц XX века. «Пятеро юных сыщиков и верный пес» и приказал прочесть к следующей неделе. По лицу старого психа я видел, что он говорит совершенно серьезно, поэтому с самым невозмутимым выражением поблагодарил его за обед и пошел домой, наслаждаясь весенним солнышком и спрятав книгу подальше, чтобы никто не дай бог ее у меня не нашел.