Максим Чертанов - Правда

— Вот этот вагон, — тихо проговорил Коля.

Они подошли довольно близко к багажному вагону, одиноко стоявшему в тупичке. Подле вагона взад-вперед прохаживался часовой с винтовкой в руке.

— Ты уверен, что золото там?

— А вот пойдемте!

Коля потащил Дзержинского навстречу часовому; приблизившись, он весело крикнул:

— Что караулим?

— Иди, иди отсюда, мальчик, — отвечал часовой.

«Колчак вроде бы разумный человек, а такой либерализм развел, — с осуждением подумал Дзержинский. — За один подобный вопрос нужно стрелять без предупреждения! О, эти безалаберные русские!»

— Дяденька, а дяденька... — продолжал канючить Коля. — Дай винтаря подержать, а?

— Нельзя, мальчик. Я адмиральские сундуки охраняю. Адмирал никому не велят к этому вагону подходить. Самое, говорят, ценное и дорогое тут у них. Бывает, ночью сами придут, заберутся в вагон и сидят, сидят — должно, на сокровища свои любуются. Так и говорят: пришел на сокровища мои поглядеть...

Дзержинский дернул Колю за рукав, и они пошли прочь. Все подтвердилось: сокровища Колчака — во всяком случае, какая-то часть их — были в вагоне! Нынче ночью адмирал в отъезде и не придет сюда... Дзержинский представил, как адмирал Колчак, подобно Скупому рыцарю, сидит ночами по колено в золоте, перебирает в горстях монеты, слитки, нити жемчуга... «Пока ограничусь одним сундуком, а потом, если красные возьмут верх в войне, экспроприирую и остальное. Колчака надо будет казнить. Я в нем ошибался. Он не способен поддерживать порядок. Бесполезный человек».

Темнело; к парочке самозванцев подошел адъютант и, остановившись в некотором отдалении, деликатно кашлянул.

— Ваше высочество, вам пора на ночлег. Воздух сырой. Адмирал будет огорчен, если вы простудитесь. Ведь у вас слабое здоровье.

— Иду, иду, — небрежно сказал Коля. — Спокойной ночи, мусье Жильяр, душечка!

И, украдкой обернувшись, он плутовски подмигнул своему сообщнику. Они расставались ненадолго: в полночь было уговорено встретиться у вагона с сокровищами.

Феликс Эдмундович лег на свою походную кровать и предался сладким мечтаниям. Волшебное кольцо и власть над Россией почти в руках его!.. Но удивительное чувство овладело им: не разочарование, конечно, но какая-то опустошенность... Подчинив всю жизнь свою достижению одной цели, он не задумывался никогда о том, что путь к ней обычно бывает слаще результата; да, он читал и ценил Бернштейна и знал его лозунг «Конечная цель — ничто, движение — все», но не приспосабливал это утверждение к себе. Поэтому он отнес свое странное эмоциональное состояние на счет обычной усталости.

Около полуночи он был уже на месте; новый часовой расхаживал вдоль вагона... Мальчишка запаздывал. У него были часы, Феликс Эдмундович видел их; но он не сообразил проверить, умеет ли крестьянский сын различать время. Он шепотом выругался. «Нет, конечно же, умеет. Он все-таки грамотен и не дурак». Прошло десять минут, пятнадцать... Феликс Эдмундович согнулся пополам от внезапной невыносимой боли в сердце: он понял все... Он кинулся к вагону, где ночевал лжецаревич, разбудил денщика...

— Так они к вам пошли, мусье, — моргая, отвечал денщик, — соскучились, говорят, шибко... Мне не велено их выпускать по ночам, да ведь жалко! Тоскует дитя, сиротка несчастный... А рази ж они не у вас, мусье? Уж больше часу, как ушли...

Денщик продолжал бормотать свой вздор; Дзержинский уже не слышал его. Все в нем оборвалось. Больше часу! Пуститься в погоню — куда?! О, почему он как следует не расспросил гаденыша о его семье! Он даже не знает, в каком селе его искать! Раскулаченных под Екатеринбургом — что нерезаных собак! Вот psya krev, холера ясна!

Некоторое время он лежал на земле, кусая губы, задыхаясь от бессильной ярости. Потом, собравшись с силами, вскочил и бросился обратно к вагону с золотом; нужно было хоть чем-то вознаградить себя после столь жестокого удара судьбы. Подкравшись незаметно к часовому, он оглушил его ударом по голове и поднялся в вагон... Все было уставлено сундуками. Он выбрал самый большой и попытался открыть его, но замки были необычайно крепкие... Он встряхнул сундук. Тот был набит чуть-чуть неполно; по звуку внутри его было ясно, что там находятся слитки. Сундук весил, наверное, с полтонны, но отчаяние и гнев придали Дзержинскому силу нечеловеческую; он взвалил сундук на спину и, согнувшись в три погибели, побежал в тайгу...

Ужасен был путь его; комары, мошка, гнус ели его лицо, и он не мог даже отогнать их, ибо его руки были заняты сундуком; спина и ноги болели невыносимо; но все это было ничто по сравнению с тоской и злобой, сжигавшими его душу. Останавливаясь на отдых, он снова и снова пытался взломать сундук, но ничего не выходило; и он опять взваливал его на спину и бежал, бежал, и плакал, и ненавидел всех и вся. Желание излить на кого-нибудь свой гнев было так сильно, что, пробегая мимо реки Урал и заметив на середине ее усатую голову какого-то пловца, он остановился, скинул сундук на землю и выстрелил в эту голову. Выстрел его был, как всегда, смертоносно точен. Это его немного утешило.