Ирина Муравьева - День ангела

Матвей Смит покинул территорию школы и медленно шел вдоль дороги, по которой изредка проносились пыльные деревенские машины, чаще всего джипы и «Форды». Из машин ему сигналили, а круглый один и румяный, как персик, но глупый парнишка, высунувшись из окошка, нелепо и долго грозил кулаками. Матвей обратил внимание, что кулаки его были ярко-розовыми, но почему-то разной величины. Он знал, что, если перейти на другую сторону и углубиться в медленно темнеющий лес, то можно будет вскоре увидеть водопад, грохот которого напоминал начало знакомой музыкальной фразы, без устали повторяемой спрятавшимся оркестром. Он шагнул вправо, намереваясь одним махом пересечь вермонтское шоссе, но тут что-то очень тяжелое и, как ему показалось, тут же рассыпавшееся от соприкосновения с далекими облаками внезапно и мощно, хотя и не больно, обрушилось на него, и в голове раздался ширящийся и скрежещущий звук, словно бы водопад, который находился во глубине леса, решил вдруг забраться под кудри Матвея.

Париж, 1959 г.

Переписываю Ленины тетради.

«История медицины знает имена многих врачей, которые решили на себе самих испытать, через что проходят заболевшие тою или иною болезнью люди, и тем самым помочь им. Особенно меня поразили опыты с сифилисом, заболеванием, в причинах которого скрывается «постыдный», с нравственной точки зрения, момент. Именно этот момент нужно было полностью проигнорировать тем, кто испытывал сифилис на себе. Вот некоторые примеры.

Доктор Линдеман взял у больного, на миндалинах которого были папулы (вторая стадия сифилиса), немного выделений, сделал на своей левой руке разрез и внес в него эти выделения. Спустя несколько недель появились симптомы тяжелого заражения, которое распространилось по всему телу. В заключительном докладе Парижской академии от 18 ноября 1851 года говорилось: «Это было зрелище, разрывающее сердце. Представьте себе молодого мужчину с красивым и одухотворенным лицом, все тело которого было разъедено фагеданическими шанкрами и являло собой признаки конституционного сифилиса в его самой тяжелой форме. Он хотел довести опыт до конца и противился всем просьбам лечиться».

Когда наступила эра бактериологии и были открыты возбудители венерических болезней, многие врачи усмотрели в этом новый стимул для опытов на себе. Так, например, для гонореи удалось найти верное решение, применяя слабый раствор азотнокислого серебра. При сифилисе это было труднее. Французский врач Поль Мезоне в 1906 году попросил Мечникова и Ру, которые работали тогда в нашем Институте Пастера, чтобы они привили ему сифилитический материал в двух местах и смазали это ртутной мазью. Ни один из них не отказался выполнить его просьбу. Сам Мезоне привил себе и четырем обезьянам сифилис еще прежде. Мезоне и первая обезьяна остались здоровы, две обезьяны, которым вовсе не втирали мазь, заболели на семнадцатый день, обезьяна, которой втерли мазь через двадцать часов, заболела на тридцать девятый день.

Я сейчас только заметил, что по-русски сифилис называют «дурной болезнью». Но ни один из врачей, которые ставили на себе эти опасные опыты, не обратил на эту сторону дела ни малейшего внимания! Значит, ими руководило что-то еще, и, кроме чисто медицинского и научного интереса, они испытывали простое человеческое милосердие и желали поставить себя на место тех, от кого общество с презрением отворачивается. В отношении наркоманов мы имеем дело с еще большей жестокостью, чем та, которую проявляют люди к больным венерическими болезнями, калекам и сумасшедшим. Наркоманы рассматриваются на том же уровне, что и преступники. Лечат их, как правило, только по настоянию родственников, да и те очень скоро сдаются и отступают. Тот опыт, который я собираюсь поставить на себе, должен исправить эту картину и вернуть человеческое достоинство тем, кто якобы утратил его, поддавшись «постыдной» слабости. Я буду работать как ученый, буду наблюдать за всем происходящим во мне со стороны, записывать каждый оттенок и каждую мелочь, а потом, выйдя из наркологической зависимости, в чем я ни секунды не сомневаюсь, предложу медицине тот ключ, который подойдет к лечению наркомании не только как физиологического, но в первую очередь нравственного явления».

Нет сил переписывать дальше. Я и так понимаю, чего он добивался: он добивался оправдания. Он думал себя обмануть. Ему нужно было уйти от чего-то, что угнетало его уже давно, но он не знал, как это сделать, и нашел себе лазейку: научные опыты. Он не посмел признаться себе, что ищет просто облегчения собственной боли. А я ничего не понимала, и мне казалось: он все еще маленький мальчик.