Кадзии Мотодзиро - ЛИМОН

Торжественное чувство, которое побеждает и радость, и печаль людей, охватив его, победило прежнее ощущение «грустной бессмысленности всего сущего». Ощущение эфемерности, обладавшее такой силой. Он вспомнил об одном погребальном обычае античной Греции. На стенах каменного саркофага греки высекали изображение людей, предающихся любовным играм, и бога Пана, совокупляющегося с овцой.

Они не знают. Люди из окна больницы не видят окна у скалы. Люди из окна у скалы — не видят окна больницы. И никто из них не познал этого чувства на вершине…

Под сенью сакуры закопано мертвое тело! В это я могу поверить. Спросите, почему? А разве можно поверить в ее прекрасное цветение? Я не мог поверить в подобную красоту, последние два или три дня не мог найти покоя. Но теперь, наконец-то, момент истины настал. Под сенью сакуры закопано мертвое тело. В это я могу поверить.

Не знаю почему, но каждый вечер по дороге домой я вижу перед своими глазами множество предметов из своей комнаты: например, крошечное и очень тонкое лезвие безопасной бритвы. — Ты говорил, что этого не понимаешь. — Да и я тоже не понимаю. — Несомненно, и сакура, и эта бритва — явления одного порядка.

На самом же деле, какое цветущее дерево ни возьми, в пору его пышного цветения воздух вокруг пропитан своеобразной мистикой. Словно раскрученная юла, которая кажется абсолютно неподвижной, словно умело исполненное музыкальное произведение, которое рождает иллюзии, словно какой-то ореол, навевающий мысли о буйном размножении. Удивительная и живая красота, которая не может не тронуть сердце.

Однако вчера и позавчера именно она вызвала во мне приступ меланхолии. Я почувствовал, что в этой красоте есть нечто, во что я не могу поверить. И я ощутил беспокойство, тоску, пустоту. А теперь я наконец-то все понял.

Попробуй представить, что под каждым деревом сакуры в полном цвету зарыто по мертвому телу. И тогда ты начнешь понимать, что вызвало во мне такое беспокойство.

Это может быть труп лошади, или кошки, или собаки, или человека, сгнивший, кишащий червями, неимоверно зловонный. И из него сочится прозрачная как кристалл жидкость. Корни сакуры, как хищный осьминог, обхватывают труп, вонзаются в него, словно щупальца морских анемонов, и высасывают жидкость.

Что создает такие лепестки, что создает такие тычинки? Я думаю, что именно эта кристальная жидкость, которая медленно, словно во сне, поднимается по сосудам растения.

Почему у тебя на лице такое несчастное выражение? Разве не красивая картина? Наконец-то я смог внимательно разглядеть цветы сакуры. Я освободился от мистики, которая вселяла в меня беспокойство вчера и позавчера.

Два или три дня назад я спустился в долину, гулял там, переступая с камня на камень. И там, и тут из брызг, словно Афродита, рождались подёнки с прозрачными крыльями и взлетали прямо в небо над долиной. Наверное, ты знаешь, что в небе у них состоится красивая свадьба. Я прошелся чуть-чуть и наткнулся на нечто странное. Я подошел к берегу высохшего озерца, от которого осталась небольшая лужа, и это было в луже. Ее поверхность переливалась, словно разлитая нефть. Что бы ты думал? Это были трупики подёнок с прозрачными крылышками, бесчисленное множество, может быть, десятки тысяч. Сплошной пленкой они покрывали поверхность воды, от сложенных крылышек исходил блеск, словно от масла. Это было кладбище поденок, которые завершили откладывание яиц.

Зрелище поразило меня до глубины души. Я испытал жестокую радость, вероятно, одного рода с той, что переживает извращенец, раскопавший могилу и наслаждающийся видом трупа.

Ничто в этой долине меня не радовало. И камышовки, и синицы, и молодая зеленая поросль, что клубилась в белых солнечных лучах, казались мне не более чем неясными умозрительными образами. Мне была необходима трагедия. Тогда возникало равновесие, тогда мои умозрительные образы приобретали ясность. Мое сердце как злой дух томится в унынии. И только тогда, когда уныние становится совершенным, мое сердце успокаивается.

— Ты вытираешь под мышками. Выступил холодный пот? У меня тоже. Не расстраивайся. Представь, что это нечто вроде липкой спермы. Тогда уныние станет совершенным.

Под сенью сакуры закопано мертвое тело!

Откуда появилась мысль о закопанном трупе, ума не приложу, но теперь она стала одним целым с сакурой и, сколько ни тряси головой, никак не хочет отвязываться.

Сейчас я чувствую желание выпить сакэ за цветение сакуры с таким же правом, как и те крестьяне, что устраивают пикник под ее сенью.