Марина Москвина - Крио

В таких вот экспрессивных выражениях он скомандовал сворачивать шатер и собирать инвентарь.

– Где этот хмырь, как его зовут, good Боб, мать-перемать, приведите его сюда! – орал Шеллитто.

Искать Ботика долго не пришлось, тот спал на рогожке, накрывшись бархатным чепраком Аве-Марии, прямо на арене. После свалившейся на него беды – когда Маруся поцеловала Стожарова, верней, Макар поцеловал Марусю – а, один черт! – его небо опрокинулось с общим небом. Он плакал вместе с дождем, стоял на Двинском мосту, гляделся в черные воды, а перед глазами была она, Маруся, ее смеющееся лицо.

– Я уже выбирал – то ли кинуться с моста в реку и утопиться, – он рассказывал мне на даче, – то ли броситься под колеса трамвая. А потом как представил Марусю с этим прохвостом, что они мне букетик фиалок кладут на могилку… Нет уж, дудки!! – подумал. – Я вам не доставлю такого удовольствия. И тогда ноги сами принесли меня в цирк, в ту кошмарную ночь я не пошел домой, да простит меня Лара, а свернулся калачиком под барьером и, поклявшись не любить больше никого в своей жизни, забылся тревожным сном…

Разбудил его Гарри, звуки хриплого голоса вливались в сонные уши Ботика: «Тебя-то нам и нужно, мальчик!» Карлик взял его за руку и вывел на свет божий. Во дворе уже собрались цирковые.

Бэрд метал перуны, с сильнейшим иностранным акцентом, с ошибкой в каждом слове изрыгал на них самую зазорную брань, суть которой сводилась к следующему: ах вы, ротозеи, чтоб вам пусто было, я мытарюсь, мотаюсь туда-сюда, зарабатываю на кусок хлеба этим дармоедам, и вот благодарность! У них на глазах, чтоб им пусто было, воруют из стойла моего лучшего коня! Да грош вам цена, лоботрясам, в базарный день!

Они же рассеянно разводили руками, как бы показывая, что не ожидали такого от бандита Пашки, хотя как не ожидали, цыган – он всегда цыган, коня увести – это классика жанра…

– Я этот паршивый скандрел найду, ин скай ор ин зе хелл, и рьебра переломаю! – грозил кулаком Шеллитто в неведомую даль, куда ускакал под покровом дождливой ночи Павел на вороном жеребце.

Пашка – хитрован, у директора на это дело наметанный глаз. Во время представления он зорко наблюдал за всем и каждым. Так вот, на гастролях в Гомеле богатый негоциант, владелец костопального завода Мовша Коварский, поклонник прекрасной Эмми, бывало, к концу номера до того разойдется, что кинет ей на арену пятирублевый золотой.

А надо сказать, что деньги и ценные подарки, преподнесенные артистам, пускай даже родным детям, Шеллитто безотлагательно забирал себе, взамен выдавая небольшие премии.

Однажды Пашка, ассистируя Эмми, ловким движением на лету подхватил брошенный Коварским пятирублевик и проглотил!

Бэрд из него душу вытряхивал – чавела, гусь лапчатый, все отрицает, рубаху на груди рвет:

– Где хотите ищите, не брал, не видал, и купец ваш ничего не бросал!

Мовша:

– Бросил! – клянется. – Зуб даю, бросил! Врет, щегол!

– Не вру, – кричит Пашка, – истинный Бог!

Тогда Бэрд Шеллитто, выходец, по его собственным словам, из старинного английского рода, сын восьми графов, послал за касторкой, вылил в стакан пузырек и велел Пашке выпить. После чего таскал его всюду за собой, покуда Пашку не пронесло. И что же? Шеллитто кочергой пошарил и нашел. Не на того напал, дурака из него строить.

– Слушай, малыш, – резко и зло сказал Бэрд Шеллитто Ботику, – у тебя есть шанс поехать с нами, будешь смотреть за конями, я тебе дам номер, good?

И Ботик, побледнев как соль, кивнул.

Со вздохом напутствовал его Филя, облобызала родное дитя Лара. Асенька плакала, ей казалось, они больше не увидятся с братом. Крепко обнял друга на прощание Иона, которого директор – ох, как звал за собой, манил, обещал губернаторское жалованье.

– Только через мой труп Йошка станет цирковым лабухом! – воскликнул Биня Криворот. – Чёрта вашей маме!

И услышал в ответ:

– З-з-з…

Перед самым отъездом Бэрд снова созвал артистов и, как всегда, зачитал несколько пламенеющих строк из своей потрепанной Библии. На сей раз была оглашена Песня царя Соломона о суете сует.

– «Все суета сует, – читал Бэрд нараспев, – и ловля ветра… и томленье духа…»

21 октября 1915 года потрепанные фургоны с надписью «Знаменитый на весь мир шапито…» тронулись в путь. Они пересекли Двину и пропали в чахоточной сиреневой дымке. На размокшем от дождя поле чернел огромный круг, водяной обруч, вытоптанный лошадьми, да разорванная ветром афиша, на куске которой еле-еле видна была размытая фигура белорусского великана, нежная фигурка лилипутки Криси в розовом с оборочками платье с кружевами и стеклярусом, сшитом Дорой Блюмкиной, и загадочные слова «…ирк Шеллит…».