Марина Москвина - Крио

Первый год без вождя, но тело его поблизости, в дощатом мавзолее, вот он, рукой подать, а дух незримо витал над партконференцией, озадаченной ленинскими характеристиками не в бровь, а в глаз, и в конечном итоге скрывшей содержание документа от съезда.

– Я готов уйти, раз Ильич так хотел, – сказал Иосиф, – голосуйте, если найдете вежливее меня, уйду не раздумывая.

Макар Стожаров поднял свою решающую руку за отстранение, но не оказался в большинстве.

Иона к наступающей смерти относился вдумчиво и свято, все пытался переживать в безбрежности бытия, где великие эпохи и миры – лишь пузырьки на поверхности океана, возможно, даже репетировал свой уход, погружался в запредельные пространства, пытался ознакомиться с обстановкой, налаживал связи. Во снах уже являлись Ионе Зюся с Дорой, ласковые и печальные, какими он их никогда не видел и не помнил… Позвольте в моем рассказе оставить их в довоенном Витебске, исполненными надежд увидеть своего мальчика в этой жизни, только не описывать последних дней узников Витебского гетто; в братской могиле среди тысяч других Juden в Духовском овраге остались они лежать, прижавшись друг к другу.

Когда Иону привозили с химиотерапии, в палате его обычно поджидала Стеша с клюквенным морсом.

– Ну как? – спрашивала она.

– Сказочно, – отвечал ей Иона. – Зажмуришься – и наблюдаешь бурю чувств в огромном пространстве. Бурю! Красок и цветов.

Стеша рассказывала ему новости, читала стихи.

– Слыхали ль вы за рощей глас ночной певца любви, певца своей печали… – декламировала она полнозвучно и руку прижимала к груди, а сверху – другую руку, и в этом жесте и модуляциях проступал ее кумир Яхонтов, которого она готова была слушать часами и оставалась верна ему до конца своих дней, хотя и воздавала должное чтецу Журавлеву.

Ярик тоже забегал в больницу поиграть Йошику на гитаре, при этом Стеша – к удовольствию Блюмкина – щелкала настоящими испанскими кастаньетами, а этот Лев Господень с каждым часом все тише подыгрывал им на кларнете.

Как-то раз новый товарищ Ботика пригласил его на диспут «Россия и Москва». Некий русский «оригинал» объявил доклад в «Cafe Leon», на Ноллендорфплац, которое славилось невероятных размеров шницелями и баварским пивом. Кузьма явился с барышней, в руке она вместо сумочки держала портфель.

Кафе заполнено до отказа, кругом слышится русская речь. Кузьма неторопливо вводил Борю в курс дела.

– Тут, Боря, гнездо меньшевиков, – говорил он. – Докладывать будет литератор из ленинградского общества биокосмистов, слыхал про таких? Всюду носится с какими-то сумасшедшими идеями, весьма подозрительный тип.

Слово будто знакомое, Ботик его где-то слышал, но когда на сцене появился биокосмист, Боря вмиг в нем узнал своего необыкновенного попутчика на Байкальской дороге, который сошел в морозный пар на станции Мозгон.

Поэт Александр Ярославский почти не изменился, такие же длинные русые волосы, взгляд, устремленный в никуда, резкие жесты продолговатых кистей с блестящими круглыми ногтями, похожими на стекла часов.

В висках застучало: «Чи-ту, чи-ту-ту…», огромные синие сугробы, пронзенные черными елями, поплыли перед глазами в заледенелых вагонных окнах, что-то свистело, выло, скрежетало, и неизвестный пассажир, укутанный в волчью доху, биокосмист-анархист, пророк Анабиоза, возник из темноты: «Вот тебе на память книга моя…»

Он говорил о грядущем покорении космоса, рассказывал, что написал роман «Аргонавты Вселенной» – о том, как было бы хорошо заморозить Советы, а заодно Германию, и таким образом воскресить позабытый, выветрившийся дух революции!

Боря вспомнил его рукопожатие – холодное и крепкое, будто чугунные тиски. Надпись на книге: «Мы будем вечны, как лед!» И одну-единственную четкую линию, прорезь, идущую ровно вдоль правой ладони, оборванную посередине, будто кто-то взял и нарушил бег жизни, сгладив сразу и бесповоротно линию судьбы поэта.

После доклада Ботик подошел к Александру, хотел поприветствовать, считай, боевого друга, напомнить о той ночной встрече, сказать, что внимательно прочитал его брошюру. Но Ярославский не признал своего попутчика – гладко выбритого, в щегольском костюме, взгляд поэта скользнул по нему и вновь устремился в космос.

К тому же товарищ Ботика заторопился с барышней, которая, кстати, всю лекцию стенографировала к себе в тетрадь.