Виталий Дёмочка - Строгий режим

— О, вы чё здесь? — раздался с порога командный голос опера Шаповалова. — Я тут ещё утром всё осмотрел, идите лучше в десятку, там двое заряженных заехали. Нашли что-нибудь?

Женя Шмон показал колоду карт и заточку. Он хоть и был вдвое старше кума, но к информации его относился серьёзно, поскольку тот обладал гораздо большими возможностями. Забыв даже про письмо в кармане, помощник его сразу вышел на продол. Потом удалился, окинув камеру последним взглядом, и Женя. У Тамары вырвался из груди вздох облегчения, но когда опер зашёл в камеру, она опять вздрогнула.

— Ну-у… — замялся нерешительно Шаповалов, оглядывая наведённый в камере бардак и разбросанные фотографии, сорванные с самодельных полок, — приберите уж здесь, они больше не будут, — сказал он извиняющимся тоном и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, у Тамары просто как гора с плеч свалилась, и она даже рассмеялась, вспомнив виноватый взгляд кума.

— Идут бабы, — громко сказал Петрович, поднимаясь с порога, где сидел уже с полчаса.

Бандера сразу спрыгнул со шконки, сбив даже фигуры с шахматной доски и вприпрыжку поскакал к двери.

— Тёлки, тёлки, тёлки, — весело тараторил он на каждом прыжке.

Юрий тоже встал и хотел было подойти к двери, но поскольку там больше не было щелей, через которые можно было бы увидеть продол, нерешительно остановился. Бандера сразу прильнул к глазку и как раз мимо двери стали проходить арестантки. Сразу было видно, что они идут из бани.

У некоторых головы были обмотаны полотенцами, у других волосы были мокрыми и распущенными и без косметики они выглядели ещё ужаснее, чем иногда удавалось увидеть их идущими на прогулку. Слышно было, как кто-то из красных с пятнадцатой хаты весело поприветствовал проходящих мимо женщин и сразу раздался грохот открываемой двери. Кричавшего сразу вывели и повели в стакан, дав ему возможность увидеть женщин вблизи перед несколькими часами мучений. На продоле тот молчал, но Бандера видел, как девушки улыбались ему, оборачиваясь. Им было приятно, что им уделяют внимание, рискуя в такую плохую смену дубаков даже попасть в карцер. Идущие последними девушки в домашних халатах даже послали парню воздушный поцелуй, но одна из них даже не смотрела на него, её голова была повёрнута в сторону двери камеры пятнадцать А и взгляд её был каким-то задумчивым. Бандера видел её всего две секунды, но этого хватило ему, чтобы узнать её, и он со стоном опустился и присел на порог двери. Это была Ольга. Причём далеко не та «Ольга», которую он трахал в стакане, а именно та, которую он видел на фотографии. Разница между ними была очевидной и он думал, как же он мог тогда так ошибиться. Хоть и ослеплённый светом, он должен был заметить под одинаковыми волосами совсем другое лицо и глаза. Да и фигура той клуши в стакане была далёкой от этой стройной девушки. А ведь он, хоть на фото не было видно фигуру, видел её мельком ещё и в тюремном дворике.

— Чё с тобой, Виталя? — спросил озабоченно Вано.

Только сейчас Бандера заметил, что он сидит обхватив голову руками и мычит себе под нос.

— Башка чё-то заболела, резко так, — сразу нашёл он оправдание и, с трудом поднявшись, побрёл к своей шконке.

— Давай таблетку дам, — сразу засуетился благодарный ему Вано и полез в свой кисет-аптечку.

— Не надо, — покачал головой Бандера. — Отлежусь, так пройдёт.

— Ну смотри, а то у меня есть, если что, и но-шпа есть и анальгин, — но увидев как Бандера махнул рукой, он засунул всё обратно в кисет и подсел к Потапу. — Давай моей ответ напишем, брателла.

— Да подожди ты, — отмахнулся от него Потап. — своей ещё не написал.

С продола опять раздались движения, начали выводить в баню теперь уже действительно хату один семь и Юрий прилип к глазку. Обернувшись, Бандера посмотрел на него вновь ненавидящим взглядом. Но зная, что Ольги тот не увидит сейчас, лёг на шконку и уставился в потолок. В голове все перемешалось и была сплошная каша из разных мыслей. Он то словесно накидывался в них на Геру и на корпусного Василича за то, что они вместо Ольги Шеляевой привели ему какую-то шалаву. То вдруг хотел сорваться и выместить свою злобу на более легкой добыче, на Юрии, которого опять стал считать виновным во всём и на которого опять была злость за то, что этим богатеньким сынкам достаётся действительно самое лучшее. То клял себя за свою невнимательность, но вскоре опять перекидывался и начинал материть Геру. Единственной, кого он почему-то не ругал, была Ольга. Он никак не предупреждал её о встрече, и поэтому подставы с её стороны не видел. К тому же его опять неудержимо потянуло к ней, и он даже физически чувствовал, как в груди всё сжималось, стоило только о ней подумать. Поэтому он больше старался материть Геру, Юрия, ментов, которые посадили его в тюрьму и всех-всех-всех, включая себя. Но кашу из мыслей в голове он уже не контролировал, и они неизменно возвращались к Ольге. Он понимал, что то состояние, которое люди называют любовью или влюблённостью, вновь вернулось к нему. Так он пролежал, не двигаясь, до самого ужина.