Сара Уотерс - Бархатные коготки

— Вы прямо как циркачка, — сказала я, когда мы с миссис Милн отступили, рассматривая Грейс. — Дочка инспектора манежа.

Грейс расплылась в улыбке, отвесила неуклюжий поклон. Миссис Милн, рассмеявшись, зааплодировала.

— Можно, я его заберу? — спросила Грейси.

Я помотала головой.

— Честно говоря, мисс Милн, я не могу без него обойтись. Будь у меня два одинаковых…

— Что ты, Грейси, — вмешалась мать, — и не думай. Мисс Астли нужен этот костюм для театральных выступлений. — Грейс скорчила гримасу, но не слишком огорченную. Миссис Милн перехватила мой взгляд. — А нельзя ли будет ей время от времени брать его ненадолго поносить? — шепнула она.

— Пусть берет хоть все костюмы разом, мне не жалко.

Когда Грейс подняла глаза, я подмигнула, и она, чуть зардевшись, опустила голову.

Миссис Милн тихонько поцокала языком и сложила руки на груди.

— Думаю, мисс Астли, вы нам очень даже подойдете.

Я вселилась немедленно. Весь остаток дня ушел на то, чтобы распаковать мой скромный багаж, Грейс вертелась тут же, то и дело восхищенно вскрикивая, миссис Милн принесла чаю, потом еще, с печеньем. К ужину обе уже звали меня Нэнси, и этот ужин, состоявший из пирога, горошка и соуса, а на десерт — бланманже в формочках, был первой за долгое время семейной трапезой, в которой я участвовала (предыдущая состоялась больше года назад в Уитстейбле).

На следующий день Грейси перемеряла в разных сочетаниях все мои костюмы, и ее матушка хлопала в ладоши. На ужин были сосиски, потом печенье. Покончив с ним, я переоделась, чтобы отправиться в Сохо; увидев меня в сарже и бархате, миссис Милн зааплодировала снова. Она заказала для меня ключ, чтобы ночью, когда вернусь, мне не пришлось их будить…

Я словно бы поселилась на небесах у ангелов. Можно было уходить и приходить в любое время, носить любую одежду — миссис Милн не возражала ни словом. Я могла явиться с застывшей на воротнике спермой — квартирная хозяйка брала пиджак из моих дрожащих рук и замывала, приговаривая: «Ну кто ж так неосторожно обращается с супом!» Я могла проснуться в дурном настроении, мучимая воспоминаниями, — миссис Милн же, ни о чем не спрашивая, тем усердней накладывала мне на тарелку еду. По-своему она была так же простодушна, как ее дурочка дочь; она была добра ко мне ради Грейси, потому что я любила ее дочку и баловала.

Я, например, терпимо относилась к пристрастию Грейс к ярким краскам. Замечалось оно сразу же, стоило только войти в дом, но лишь через три дня я начала постигать в ее мании систему, которая, будь я, как обычная девушка, в плену собственных привычек, довела бы меня до безумия. В среду на первой неделе я спустилась к завтраку в желтой жилетке, и миссис Милн вздрогнула:

— Грейси не очень любит по средам в доме желтые краски.

Однако через три дня к чаю был подан яичный крем: по воскресеньям как будто еде непременно полагалось быть желтой…

Миссис Милн настолько притерпелась к этим причудам, что перестала их замечать, я тоже со временем, как уже было сказано, пообвыклась и утром, одеваясь, кричала Грейс:

— Какой цвет у нас сегодня? Что мне надевать: голубой саржевый костюм или оксфордские штаны? — Или: — Чего ждать на ужин — крыжовника или баттенбургского печенья?

Видя в таком распорядке своеобразную игру, я не имела ничего против; житейская философия Грейси была, по мне, ничуть не хуже прочих. А ее главное пристрастие — к ярким сочным цветам — я вполне понимала. Ведь город пестрел множеством красивых красок, и Грейс, можно сказать, учила меня смотреть на них другими глазами. Во время прогулок я обращала внимание на картинки и одежду, которые понравились бы Грейс, и кое-что приносила домой. У Грейс было множество громадных альбомов, куда она вклеивала вырезки и лоскутки, я же выискивала для нее журналы и книжечки, чтобы пустить под ножницы. Я покупала ей у цветочниц фиалки, гвоздику, бледно-лиловый кермек, голубенькие незабудки. Когда я вручала ей подарки, широким жестом, как фокусник, извлекая их из-под одежды, она заливалась румянцем от удовольствия и иногда в шутку приседала. Миссис Милн расплывалась в улыбке, но качала головой и притворялась, что сердится.

— Ай-яй-яй! Кончится тем, что ты совсем вскружишь девочке голову!

И меня посещала мысль: как же она столь усердно скрывает свою дочь от алчных взоров дерзких юнцов и в то же время безмятежно, ни о чем как будто не думая, позволяет нам с Грейс разыгрывать сценки ухаживания.