Сара Уотерс - Бархатные коготки

Я размышляла о ней многие часы (нужно же было чем-то занять голову во время работы по дому), но ее внутренняя суть оставалась для меня загадкой. Та Флоренс, с которой я познакомилась на Грин-стрит, была веселой девушкой; волосы у нее торчали пружинками, юбки она носила горчичные (как-никак цветные), улыбалась во весь рот. Флоренс же из Бетнал-Грина вечно бывала смурной и усталой. Волосы неживые, одежда темная, рыжего, пыльного или пепельного оттенка; от редкой улыбки хотелось вздрогнуть.

Ибо нрав у Флоренс, как я обнаружила, был очень переменчивый. С бедняками из Бетнал-Грина, которые вовсе этого не заслуживали, она бывала ангелом доброты, но дома грустила, а частенько и злилась. Наблюдая, как брат и друзья на цыпочках обходят кресло Флоренс, чтобы ее не потревожить, я удивлялась их терпению. Случались у нее периоды веселости, иной раз по нескольку дней подряд, но после какой-нибудь прогулки или как будто дурного сна они сменялись унынием. Больше всего меня поражало ее обращение с Сирилом; несомненно, она его по-своему любила, но иной раз вела себя так, словно ненавидит: отводила глаза, не желая на него смотреть, отталкивала его руки, когда он к ней тянулся. Временами же хватала его и целовала так бурно, что он начинал вопить. Однажды вечером (я жила на Куилтер-стрит уже несколько месяцев) речь зашла о днях рождения, и я немного удивилась, узнав, что последний день рождения Сирила был при мне и его вроде бы никак не отмечали. Я спросила Ральфа, и он подтвердил, что день рождения Сирила приходится на июль, но отпраздновать его никто не подумал. «Что же, у социалистов не принято справлять дни рождения?» — со смехом спросила я, и Ральф улыбнулся, а Флоренс молча встала и вышла из комнаты. Я снова задумалась о том, какая с ребенком связана история, но Флоренс не проясняла загадку даже намеком, и я не стала допытываться. Я подумала, если я затею расспросы, то, неровен час, и Флоренс захочет узнать подробнее о джентльмене, который якобы содержал меня в роскоши, а потом подбил мне глаз. До сих пор она его не вспоминала, и я была этому рада. В конце концов, мне совсем не улыбалось лгать такому доброму и порядочному человеку, как она.

В самом деле, чего мне меньше всего хотелось, это так или иначе злоупотребить добротой Флоренс. Когда она доводила себя работой до изнеможения, я отчаянно металась по комнате, готовая схватить ее за плечи и встряхнуть. Служба в приюте для девушек была ни при чем, основную обузу составляли бумаги Женского союза и профсоюза: пачки списков и гроссбухов, которые Флоренс водружала на стол после ужина, чтобы просидеть над ними до ночи, до красноты и рези в глазах. Временами, когда мне бывало нечего делать, я садилась рядом с ней и помогала — надписывала конверты или выполняла еще какую-нибудь не очень ответственную работу. Весной Женский кооперативный союз основал профсоюз швей, и Флоренс стала посещать в Бетнал-Грине надомниц, а я ее сопровождала. Все это были несчастные женщины, которые трудились нескончаемые часы, одни в своих убогих жилищах, за мизерную плату. На них было жалко смотреть, однако женщины радовались посетителям, и Женский союз тоже был благодарен. Правда, я заботилась не о них, а исключительно о Флоренс. Нельзя было допустить, чтобы эти невеселые вечерние прогулки по улицам Ист-Энда она совершала в одиночестве.

Кроме того, как уже было сказано, одной из своих задач как домоправительницы я считала всеми возможными способами украшать существование Флоренс, и потому я основательно взялась за стряпню. Флоренс выглядела исхудавшей, и худоба ей не шла; мне больно было смотреть, как ввалились у нее щеки. И вот, пока Женский кооперативный союз занимался объединением надомниц Восточного Лондона, я занялась откармливанием Флоренс — завтраками и ланчами, чаем с бутербродами, обедами и ужинами, печеньем и молоком. Усердно посещая мясные палатки на Уайтчепелском рынке, я приносила домой рулеты из свиного ливера, сосиски, кроликов, рубец, пакеты мясных обрезков, какие мы в Уитстейбле называли «всячиной», но нельзя сказать, чтобы очень преуспела: кухаркой я была небрежной и на каждое удачное блюдо у меня приходилось одно подгоревшее или полусырое. Флоренс с Ральфом этого не замечали, поскольку были не избалованы. Но вот в конце августа, с наступлением устричного сезона, я приобрела бочонок английских устриц и устричный нож. Просунув нож между створок раковины, я как бы отперла замок, державший под спудом ресторанные рецепты моей матушки, и кончики пальцев у меня зачесались. Я состряпала устричный пирог; ради него Флоренс отложила в сторону бумаги, а потом подобрала вилкой остатки корочки в тарелке. На следующий день я приготовила устричные оладьи, еще через день — устричный суп. Я делала жареные, маринованные устрицы, устрицы запеченные и тушенные в сливках.