Игорь Ефимов - Седьмая жена

Я упрашивал мистера Себежа, упрашивал врачей устроить мне хотя бы короткую встречу с этой замечательной женщиной. Но она ни на минуту не отрывается от ребенка, которого они называют «морским подкидышем». Конечно, после того, что она сделала, у англичан не было иного выхода, как отбуксировать «Вавилонию» в свой ближайший порт. Ближайшим оказался Мусорный остров. Только здесь Линь Чжан отвезли в больницу и извлекли секретный пакетик. Было ли что-то на бумажке? Не знаю, не знаю. Об этом сейчас подан запрос в английском парламенте.

Но главное – героическая четверка спасена, все они поправляются, а «Вавилония» срочно ремонтируется в доке Мусорного острова. Неужели они решатся продолжать свое опасное путешествие после того, что им довелось пережить? Кто знает. Во всяком случае, каждому ясно, что команда, подобранная мистером Козулиным, оправдала самые смелые его ожидания.

Океанский ветерок шевелил бахрому на шезлонгах, нежно скользил по тонкой кожице подживающих язв. Влажные полотенца пузырились на прутьях балконной решетки. Гладко причесанные волны катились на пустынный пляж внизу. На острове не было ни туристов, ни стариков, ни детей. Вообще ни одного праздного человека. Когда четверо спасенных мореплавателей выходили рано утром искупаться, им порой казалось, что они снова одни посреди равнодушной воды, навеки забытые, отброшенные к рыбам и птицам – мягкие моллюски без скорлупы, сухопутные медузы, слизняки.

Но потом они возвращались обратно, пританцовывали под теплым душем у больничной стены, смывали соль и песок, ловили ртом тугую струю. И первый глоток утреннего кофе проскальзывал близко у сердца, и волшебная смесь молока и меда ласкала язык, и поджаренный кусочек белого хлеба казался приманкой, на которую бог цивилизации будет безотказно ловить и ловить их каждое утро, а потом добродушно отпускать в белый садок палаты.

Они упивались бездельем. Они почитывали газеты. Они удивлялись, что иногда пишут не о них. Они ждали прилета адмирала Козулина.

Антон выздоравливал медленнее остальных. Мышцы его вели себя как индусы, навеки уверовавшие в спасительную силу тихого неповиновения. «Зачем? Ради чего тебе понадобилось тянуться за этой книгой? – говорила правая рука. – Что нового ты надеешься в ней прочитать? Разве может быть что-нибудь лучше, чем просто лежать и упиваться нежностью чистой простыни? И почему всегда я? Ведь левой гораздо ближе. Черепаший панцирь с водой, поднятый миллион раз, – неужели я не заслужила отдыха?»

Особенно трудно было справляться с мускулами лица. Эти окаменели, казалось, навеки. Никакими уговорами ему не удавалось убрать с губ блаженную бессмысленную улыбку. Рональд намекал на то, что тут нужна специальная медицинская помощь. Но ни в штате маленькой больницы, ни на всем Мусорном острове, конечно, не было ни одного психиатра.

Он постоянно ощущал приятный холодок в груди, какую-то незнакомую пустоту. Отдаленно это напоминало счастливые мгновения школьных лет, когда звонок уже прозвенел, а учитель все не появляется и не появляется. Задержали? Или заболел? Урок отменят? И что же делать с этой внезапно свалившейся свободой?

Казалось, что это опустевшее место было занято когда-то золотым петушком из сказки, непрерывно посылавшим его в течение четырех недель отбивать многоликую смерть – то из волн, то из ветра, то с востока, то с запада, то сверху, то снизу. А теперь этот петушок, этот намахавшийся указкой учитель, то ли заснул непробудно, то ли вообще пропал навеки. Но в приятном холодке, оставшемся на пустом месте, таилась еще и жуть ненужного покоя. Ему хотелось, чтобы золотой учитель, чтобы петушок с указкой вернулся. Или чтобы кто-то другой занял его место. И чтобы привычно послал его в завтрашний день. Потому что он почти забыл, куда они плыли. И зачем.

Мысли его блуждали только в прошлом. Будущее было отделено дамбой непроницаемого сейчас. Там, за дамбой, все было расплывчато, тревожно, испещрено тайными тропами Горемыкала. Туда не хотелось. В прошлом же можно было бесконечно скользить по знакомым проливам, рекам, озерам, прудам. Снова и снова его заносило в залив, называвшийся жена-5. В какой восторг она пришла бы, если б увидела его сейчас. Как накинулась бы лечить, обхаживать, спасать. Что за несправедливость судьбы – иметь двух мужей, четырех детей, и всех – с отменным здоровьем? Правда, детей от первого брака вполне здоровыми назвать было нельзя. Но болезнь у них была такого сорта, что лечение их никакого удовольствия не могло ей доставить.