Маша Царева - Женщины Никто

Взять даже Тому. У нее были какие‑то шуры‑муры то с заезжим дачником, то с командированным инженером, то даже — стыд и срам! Анюта так ей и сказала: стыд, мол, и срам! — с сантехником, проводившим плановую проверку труб. А ведь Тома тоже не топ‑модель.

— У меня блеск в глазах, — говорила она о себе самой. — А у тебя, Нютик, на морде написано, что ты унылая.

Анюта вымела из‑под дивана розовую открытку. Подняла, близоруко прищурилась. Приглашение на свадьбу. Курчавые ангелочки с толстыми ляжками умильно целуются, обрамленные витиеватой розовой рамочкой.

«Анатолий Бергман и Анатолий Копейко приглашают г‑жу Переведенцеву на торжественный ужин, посвященный их бракосочетанию».

Анюта даже пальцы разжала от удивления, и приглашение спикировало на пол. Куда она попала? Стыд‑то какой! Она считала, что таких вещей принято стыдиться, а не выпячивать напоказ.

В родном городе у Анюты была приятельница Лида, и вот ее вернувшийся из армии двадцатилетний сын вдруг стал вести себя как‑то странно. Ни с того ни с сего дал от ворот поворот официальной невесте, которая честно ждала его два года и с молчаливого одобрения родителей уже даже сшила у портнихи платье и фату. Сторонился старых друзей. Надолго запирался в комнате. Страдал. Худел. Хирел.

Лида сразу догадалась — несчастная любовь. Встретил кого‑то, сердце встрепенулось и никак не может отпустить, угомониться.

— Можешь рассчитывать на мою поддержку, сыночек. Хочешь, поедем к ней вместе?

— Вряд ли это, мама, получится, — криво ухмылялся он.

— Она тебя бросила? Собирается замуж за другого? — Лида мыслила принятыми категориями, но пыталась быть понимающей.

— Неважно. Главное, что мы не можем быть вместе.

— За любовь надо бороться, сынок, — покачала головой Лида. Эта прописная истина звучала как‑то жалко из ее уст. Восемь лет назад ее собственный муж ушел к белокурой парикмахерше, и она так его и не простила.

— Ты думаешь? — нахмурился сын. — А если тебе это не понравится?

— Что ты, сыночек! Для меня главное, чтобы был счастлив ты, — искренне сказала Лида, сама не понимая, в какую пропасть его толкает.

На следующий день сын исчез, оставив невнятную записку на кухонном столе и позаимствовав полторы тысячи рублей из ее кошелька. Деньги были отложены на новые сапоги, но Лида не обиделась. Любовь сына важнее. Он такой трогательный, забавный, инфантильный. Двухметровый небритый дурачок, ее сыночек. Боится, что ей не понравится его выбор. А Лида уже, кажется, заранее эту незнакомую девушку любит, даже если она окажется из совсем нищей семьи, даже если она старше, и у нее двое детей от первого брака, даже если она проходила по статье. Нет, о судимостях лучше не думать, это уж слишком.

Сын вернулся в конце недели без девушки, зато с товарищем. Худенький рыжеволосый юноша с пробивающимся сквозь усталую бледность персиковым румянцем и испуганными серыми глазами шел немного позади, держался скромно, долго отказывался от обеда, а потом застенчиво ковырялся вилкой в салате и боялся поднять на Лиду взгляд. Он ей сразу понравился. Такой смешной. Она суетилась, расспрашивала, пыталась выведать о загадочной пассии сына. Они вместе к ней ездили? Друг решил оказать моральную поддержку? И как она отреагировала? Что им сказала? Была ли рада, прогнала ли?

С каждым ее вопросом сын мрачнел, а румянец милого юноши становился все более ярким. Наконец, опрокинув десятую по счету стопку ледяной водки, сын хряпнул кулаком о стол:

— Неужели ты до сих пор ничего не понимаешь?!

Его друг испуганно втянул голову в плечи и умоляюще взглянул на него поверх тарелки с праздничным оливье.

— Что? — опешила Лида. — Что я должна понимать?

— Юрочка и есть мой любимый! — И, глядя в ее изменившееся лицо, сын с кривой ухмылкой добавил: — Что, не нравится? Я предупреждал. А ты пыталась играть в либералку.

Лида и позже, когда отплакалась, пыталась делать вид, что ничего не происходит, что в современном обществе это почти норма. Вырезала из «желтых газет» фотографии известных геев. Купила диск сэра Элтона Джона и часами рыдала под «I believe in love». Доказывала любопытным злоязыким дворовым кумушкам, что гомосексуальность — первый признак творческой натуры, ну и наплевать, что ее сын работает водителем маршрутки, в глубине души он поэт.

Напрасно старалась, ухмыляющийся ад подступил со всех сторон. Черти язвительно хохотали в глазах районного терапевта, которая раз в две недели приходила измерять Лидино давление. Черти подмигивали в улыбке ее подруг, с нарочитым сочувствием выспрашивавших подробности. Что это были за вопросы, никакого такта! Видела ли Лида, как они занимаются любовью? Кто из них играет женскую роль? А взасос они целуются? А кричат, когда кончают?