Борис Минаев - Мужской день

Рядом зазвенел трамвай. Дождь струился по лицу, и мне было весело от этого.

Мы вошли в подъезд. От нас пахло сыростью. До салюта было еще очень долго. Я уже устал ждать.

– Слушай, Лева! – сказал Сурен. – Надо вот что сделать. Надо расставить посты, чтобы в нашем дворе собирали только мы. Мы соберем все, что упадет на наш двор, и сдадим.

– Куда сдадим? – удивился я.

– За деньги, – уверенно сказал Сурен. – За это обязательно будут давать деньги. Вот увидишь.

– Давай лучше спрячем, – предложил я. – А то родители отнимут и выбросят, если в дом принести. Оно же грязное, наверное, будет.

– Может быть... – задумчиво согласился Сурен. – А где?

– Есть у меня одно место, – загадочно сказал я. На самом деле, я совершенно не представлял себе, где можно спрятать такую ценную вещь. Весь двор был как на ладони. Спрячешь что-нибудь – сразу украдут.

– Может быть, может быть... – опять задумчиво сказал Сурен.

Кто-то вошел в подъезд, и мы вздрогнули, как будто застигнутые на месте преступления.

– Что-то я есть очень хочу, – сказал Сурен. – Встречаемся в сквере. Фонарь не забудь.

Поздно вечером седьмого ноября мы сидели с мамой на кухне.

Папа дежурил на фабрике – по праздничным дням у них вечно устраивали эти дурацкие дежурства.

Мама слушала по радио революционные песни, резала капусту и подпевала. А я сидел и глядел в окно.

Руки и ноги вдруг стали ватными, вялыми. В кухне было душно, потому что мама включила все горелки на плите, и я почувствовал, что хочу спать.

И тут меня подбросило со стула. Вся мебель на кухне как будто крупно вздрогнула.

За окном кто-то завизжал, а мама выронила нож.

– Лева! Лева! – сказала мама.

Схватила меня на руки и бросилась вон из квартиры, по-моему, даже не заперев дверь.

Мама давно не носила меня на руках, потому что я был уже здоровый малый. Я крутил головой, пытаясь вытряхнуть из

ушей звон – руки и ноги мои бессильно болтались, а мама тащила меня вниз по лестнице, торопливо целуя и почему-то шепча:

– Салют, салют...

И в этот момент грохнуло еще раз. Мы с мамой даже как-то пошатнулись.

Я вырвался, схватил маму за руку, и мы побежали вместе, прыгая через ступеньки, а она то и дело теряла тапочки, которые даже и не подумала заменить на туфли.

Я очень хорошо это запомнил, потому что пока мы перебегали через трамвайные пути, меня окончательно оглушило, и в ярком, ослепительном свете я вдруг увидел свою маму – какой она была в тот вечер.

Одной рукой она придерживала накинутый на плечи плащ, другой крепко держала меня. И улыбалась, глядя в небо.

Мы нырнули в темноту, которая после салюта стала совсем черной – в наш сквер. И, почти ослепшие, добежали наконец до того места, где стояли пушки.

Пушки тускло блестели во тьме. Свернутый брезент валялся рядом. Давешний офицер что-то кричал солдатам, чтобы они его расслышали. И махал рукой. Беспрерывно махал рукой.

Народу в сквере было полно. Все вокруг становилось то белым, то красным, то зеленым. Мы задирали головы, и над нами плавно кружились искуственные звезды. Мы сразу оглохли. У меня болели уши, и я закрывал их ладонями, и от каждого толчка в голове становилось все шумнее. Я таращил глаза и крепко держался за маму, чтобы совсем не сойти с ума от

этих толчков. Каждый выстрел становился все тише и тише. Кто-то рядом целовался. Кто-то пил водку, прямо здесь, в сквере. Милиционер ходил кругами и смотрел за порядком.

Хотя какой тут мог быть порядок?

А потом мы медленно и устало побрели домой.

Когда мы вошли в квартиру, я вдруг увидел на мамином лице и на халате большие черные хлопья. Как от сажи.

– Мама, ты грязная! – заорал я.

Она посмотрела в зеркало, и засмеялась, и провела по лицу ладонью.

– Ничего, – сказала она тихо, почти неслышно. – Это от салюта. Вот что от него остается.

Я подошел к окну. Во дворе я увидел Женьку Хромого. Он стоял с фонариком и светил себе под ноги. Получалось, что в темном дворе дрожит и светится маленькое пятно.

Я открыл окно и закричал:

– Женька! Оно не здесь падает! В других дворах! Дальше!

Но он не поднял голову и не посмотрел на меня.

Мама принесла мне фонарик.

– Ну, ты идешь? – спросила она. – Или все-таки останешься дома? Пожалуйста, только недолго. Пожалуйста.

Я смотрел на фонарик и не понимал, что происходит. Мне совершенно не хотелось никуда идти. Но и признаться в этом я не мог. Никак не мог.

Когда я вышел во двор, Женьки уже не было.