Юрон Шевченко - Бермуды

Старенький диван под Петровичем рассыпался. Петрович ошалел, подхватившись, споткнулся о фрагмент дивана, упал на новую запечатанную газовую плиту, отбил половину переднего зуба. Ему показалось, что он умер, и его вместо рая по ошибке отправили в преисподнюю.

Сосед Петровича справа Виктор Павлович пил чай. От могучих звуков со стены его гаража отскочила полка и, грохнувшись на стол, разбила все вдребезги, смешав чай с автохимией. Ужас загнал память Виктора Павловича в прошлую жизнь, в которой он служил священником в церкви Сан-Лоренцо в Турине. Виктор Петрович стал на колени и прочитал «Отче наш» на чистой латыни.

Сосед слева – Павел Викторович – в то время собирался лечь под свою машину. Саунд Озборна толкнул его в спину. Он успел вцепиться в свой «Москвич», перед глазами пролетела вся жизнь. Вспомнилось, что в детстве страдал энурезом, и тут же услышал, как струя барабанит по брезентовой штанине.

Серега получил полную сатисфакцию. Он кричал в экстазе:

– Получи, козел! – но себя не слышал. Неожиданно за бас-колонкой возникла фигура. Это была Нелка. Визит не предвещал ничего хорошего. Нелка зашла и, найдя глазами электросчетчик, вырубила свет. Озик замолчал.

– Не пойняв, – храбрился Серега, – ты че в чужом гараже распоряжаешься?

Нелка глянула на Серегу. Ее глаза поблескивали полированной сталью.

– Серый, надень, что-нибудь старенькое и пошли.

– Куда?

– Будешь гараж красить.

– Еще чего, – оттягивал время Серега.

– Ты же меня знаешь, в одном дворе выросли, – Нелка подняла Серегу за ухо, дала ему под дых.

– Пошли, Серенький, играть в Тома Сойера. На сбор тебе пять минут. Мне нельзя волноваться, третий месяц беременности, мы ребенка с Толиком ждем, – поделилась Нелка своей радостью.

Нелка появилась на свет в марте 57-го. Она была поздним ребенком. Ее мать не хотела выписываться из роддома – панически боялась мужа, ждавшего сына. Нелкин отец пил неделю и обхватив голову руками, причитал:

– Кто же меня, бедного, защитит?

Отец Нелки работал машинистом паровоза. Имел рост два метра два сантиметра и вес сто сорок килограммов. Он спал и видел себя с сыном в кабине паровоза. Он – главный, сын – помощник, кочегар не в счет. Паровоз летит сквозь мглу и непогоду, по расписанию. Все их ждут, все им рады. Вот они въезжают на перрон вокзала. Он подает гудок… Как красиво начиналась мечта.

Детство Нелки прошло как бы в подполье. Отцу ее лишний раз не показывали. В доме не было кукол, маленькая Нелка игралась плюшевыми мишками. Дома она была незаметной и тихой. Зато на улице преображалась и оттягивалась по полной программе. Дружила Нелка только с мальчиками, играла в их игры: футбол, пекаря, зимой – в хоккей. Бегала по двору с деревянным автоматом. Среди пацанов она была своя. И вместе с ними в драках отстаивали честь своего двора. В пятнадцать лет Нелка со своими близкими дружками Кабаном и Тосом оборудовали в подвале их пятиэтажного дома качалку. И начали качать банки. Там же мальчишки делились своими фирменными ударами и тактикой уличного боя. И только отец изредка напоминал, что она девочка, – напившись, обхватывал голову руками и стонал, глядя на дочь.

Нелка по своей конструкции была женщиной-андрогином. У нее были коротко подстриженные светлые волосы. Ровный нос, рот правильной формы, чуть заметный шрам над бровью и честные без признаков жалости серые глаза. У нее был хорошо развит плечевой пояс, мускулистые ноги и чудовищной силы жилистые руки. Закаленная в боях, гибкая как пружина Нелка ничего и никого не боялась.

Детство подходило к концу. Были украдены последние абрикосы в чужом саду. Они с друзьями перестали лазить через забор на представления в летний зеленый театр. Перестали любимым трюком доводить до инфаркта кривую Зинку. Проникнув в зрительный зал кинотеатра, из которого выходили зрители предыдущего сеанса, пультом управления давали сигнал киномеханику о начале нового сеанса. Гас свет, начинался новый киносеанс, и двести человек в темноте искали свои места, а бедная Зинка, от ярости стирая до пеньков зубы, проклиная хулиганов, моталась по залу, помогая рассаживать новых зрителей.

Они больше не поступали, как раньше, – увидав пьяного велосипедиста, не кричали дружно: «Мужик, смотри – у тебя колесо крутится!» «Где?», – спрашивал тот, наклоняясь посмотреть и, конечно же, падал. Они уже не ходили на смотр художественной самодеятельности школ города и не корчили рож мальчикам из их класса, исполнявшим на сцене песню «Эльбрус – красавец смотрит сквозь тучи…», пока у одного из них от смеха не выскакивала огромная сопля. Детство, собрав свои незамысловатые символы и ценности, уехало в страну под названием Память.