Майкл Чабон - Тайны Питтсбурга

На ней было лиловое мини-платье, которое открывало спину, так что в верхней части ее бедер прорисовывалась пикантная треугольная тень. Ее волосы были собраны в хвост, и несколько влажных прядок выбились из прически и прилипли к щекам. Она еще не видела меня. Тыльной стороной руки Флокс коснулась брови и, дунув вверх, поправила челку. Она была похожа на вспотевшего, улыбающегося кочегара возле топки. Мы обнялись, и мои руки скользнули под платье на талии, она захихикала.

— Здесь сумасшедший дом, — сказал я. — Ты потрясающе пахнешь.

— Я пахну как атлет. Знаю, мне очень жаль, но я понятия не имела, что у Аннет сегодня будут гости. Давай я хотя бы уменьшу звук проигрывателя.

Она вышла, а я сунул нос во все исходящие паром кастрюли и ткнул вилкой картошку, томящуюся в духовке, повредив ее хрустящую корочку. Этот роскошный ужин на четыре или пять месяцев опередил календарь: тушеное мясо, гора спаржи и печеная картошка — каждый клубень не меньше ботинка. Однако у меня хватило ума оставить при себе замечание, что достаточно было бы салата «от шефа» или обжаренных в масле овощей. В любом случае это был на редкость забавный выбор блюд для конца июля, и хотя я ел копченую лососину с рогаликом меньше трех часов назад, аппетит у меня разыгрался не на шутку. Когда Флокс убавила громкость, резкий белый шум, наполнявший каждый утолок квартиры, сменился зеленовато-голубым гулом женской болтовни и хихиканья.

Я ошивался на кухне, развлекая Флокс болтовней, пока она заканчивала с приготовлениями. Старательно избегая разговоров об Артуре, я взялся повествовать с большим усердием о великом задымлении в «Бордуок». А Флокс, поглощенная стряпней, не обращала на меня особого внимания. Сказание о пожаре помогло мне продержаться до того момента, когда мы сели ужинать на ветерке перед открытыми окнами.

— Да!.. Мне сегодня звонил отец, — опрометчиво поделился я новостями. — Он завтра приезжает в Питтсбург. Представляешь, он будет здесь целую неделю!

— Ах, Арт, как здорово! Я хочу с ним познакомиться!

Почему этим летом я так часто становился жертвой больших потрясений?

— Конечно, наверное. Разумеется, — промямлил я, разом потеряв интерес к еде.

— Меня же можно ему представить? Или нет?

— Ну, понимаешь, он приезжает по делу и, наверное, все время будет жутко занят. Трудно сказать, — попытался отыграть я.

— Но вечерами он не работает? Мы можем поужинать. — Она отложила вилку и уставилась мне прямо в глаза.

— Там будет видно.

— А мне кажется, что ты меня стыдишься.

— Флокс, перестань… Я тебя не стыжусь.

— Тогда почему ты не хочешь познакомить меня с отцом?

— С тобой это никак не связано. Просто…

— Почему ты меня стесняешься? Что во мне тебе не нравится?

— Мне все нравится. Я тебя люблю. Ты великолепна.

— Тогда почему мне нельзя познакомиться с твоим отцом?

«Да потому, что я никого с ним не знакомлю!»

— Я не хочу из-за этого ссориться.

— Мы не ссоримся, Арт. Ты опять ведешь себя странно. Это невыносимо. — Глаза ее наполнились слезами. Сначала скатилась одна слезинка, потом вторая.

— Флокс! — Я протянул к ней руку над столом и провел пальцем по блестящему следу. — Не надо плакать. Пожалуйста.

— Все, я уже перестала. — Она взяла вилку, всхлипнула. — Ладно, забудем.

— Ты пойми, это не имеет ничего общего с…

— Ладно. Забудем.

Дальше мы жевали в полном молчании.

Вечером во вторник автобус был битком набит детьми, направлявшимися в «Уорнер» на премьеру нового фантастического фильма (любовная драма на фоне мутации), который позже произвел настоящий фурор. (Я дважды смотрел его — с Флокс и без нее.) Вентиляция в автобусе была неважная, и я маялся в своей спортивной куртке и галстуке; сквозь открытые и дребезжащие окна внутрь летели пыль и выхлопы.

— Розы щек моих поблекли и увяли, — сказала Флокс.

Я посмотрел на нее и под слоем косметики обнаружил следы никуда не девшегося румянца. Когда я об этом сказал, она в ответ задумчиво улыбнулась.

— Арт, у тебя хороший отец?

— Прошу прощения?

— Может, он из тех, кто много пьет, говорит о деньгах, злится, грязно шутит и потом громко смеется над своими же шутками?

Она дала великолепное описание дядюшки Ленни и его самых близких друзей — Эдди Мартино по кличке Бубба и Джулса Голдмана, прозванного Перчатки, который приходился нам дальним родственником.

— Нет, мой отец — серьезный парень, — сказал я. — Он пьет только на свадьбах. Не вульгарен, почти никогда не смеется, хотя много шутит. Он гораздо веселее и приятнее меня.