Том Роббинс - Натюрморт с дятлом

«Ха-ха».

Так бесцеремонно начал свой ответ Бернард.

«Ха-ха. Жертва? Разница между преступником и бунтарем заключается в том, что преступники на самом деле часто оказываются жертвами, а бунтари – никогда. Отказ становиться жертвой – первый шаг к превращению в бунтаря. Те, кто нарушает закон из алчности, отчаяния или желания отомстить, – жертвы. Те, кто отвергает законы общества из желания заменить их своими собственными, – жертвы. (Я имею в виду революционеров.) Мы, бунтари, всегда стоим над законом. Мы не просто преступаем букву закона – это делают многие бизнесмены, большинство политиков и практически все копы, – мы попираем дух закона. В каком-то смысле мы живем вне общества. Если у нас и есть общая цель, эта цель – поменяться ролями с самой природой общества. Добиваясь успеха, мы увеличиваем процент радости во Вселенной. Мы поднимаем его даже когда проигрываем.

Жертва? Мне больно, когда я думаю об отвратительной войне во Вьетнаме, но эту же боль многие испытывали и до меня. Когда война превращает целые народы в сомнамбул, бунтари не объединяют усилий с будильниками. Бунтари, как и поэты, перекраивают кошмары. Эта работа окрыляет. Годы войны были самыми замечательными в моей жизни. Я рисковал шкурой не для того, чтобы выразить протест против войны, я делал это ради забавы. Ради красоты!

Я обожаю магию ТНТ. Как красноречив его язык! Его гулкий рокот и громовые раскаты звучат почти так же сочно, как чувственные вздохи самой Земли. Серия взрывов в удачно выбранный момент подобна густому басу землетрясений. Впрочем, при всей звучности речи бомба произносит лишь одно слово: «Сюрприз!» – и тут же сама себе аплодирует. Я люблю жаркие ладони взрыва. Я люблю ветерок, впитавший дьявольский запах пороха (он так похож на ангельский аромат любви). Мне нравится смотреть, как высокие сооружения медленно оседают от взрыва, плавно рассыпаются, роняют кирпичи, будто перья; стены тают в воздухе, угрюмые фасады начинают широко ухмыляться, опоры содрогаются и устало говорят: «На сегодня хватит», и вихрь огромного воздушного цунами уносит прочь тонны тоталитарного хлама. Я обожаю эту драгоценную долю секунды, когда оконные стекла вдруг приобретают упругость и надуваются пузырями, как жевательная резинка перед хлопком. Я люблю, когда общественные здания наконец-то становятся общественными и распахивают свои двери людям, всем живым существам, всей вселенной. Эй, детка, заходи! И еще мне нравится последняя струйка дыма.

Мне по вкусу незатейливые мифы о бунтарях. Я в восторге от сознательного романтизма бунтарей, их черных одежд и безумной улыбки. Мне нравится, что бунтари пьют текилу и едят бобы. Мне нравится, что приличные люди произносят слово «бунтарь» с кривой усмешкой, а молоденькие барышни – с трепетом. Лодка бунтаря плывет против течения, и мне это по душе. Бунтари справляют нужду в тех же местах, что и барсуки, и это здорово. Бунтари очень фотогеничны, и мне это нравится. «Когда закон наступает на горло свободе, свободны лишь бунтари». Эту надпись я видел на стене в Анакортесе и готов под ней подписаться. Карты, нарисованные бунтарями, открывают путь к сокровищам бунтарей, и я просто без ума от этих карт. Бунтарь не хочет ждать, пока человечество станет лучше, он живет так, словно этот день уже наступил, и больше всего мне нравится именно это.

Жертва? Ваше письмо напомнило Дятлу, что он – Дятел Благословенный. Вы посочувствовали моему одиночеству, беспокойству и периодическим сомнениям в том, кто я есть. Отчасти ваше сочувствие обосновано, и я выражаю вам свою глубокую признательность. Однако не заблуждайтесь. Я – самый счастливый человек в Америке. В своих барменских карманах я до сих пор ношу спички, и пока у меня есть спички, всегда найдется и фитиль, а значит, ни одна стена не может считаться крепкой. И пока угроза стенам существует, мир не стоит на месте. Бунтари – это консервные ножи в супермаркете жизни».

Правда ли, что в истории была такая нелепая эпоха, когда юные девицы роняли платочки – надо полагать, предназначенные исключительно для украшения (из дорогих тканей, отделанные кружевом, надушенные, без единого сопливого пятнышка) – ради того, чтобы познакомиться с джентльменом, который обязан был его поднять? Может, это все и выдумки, но фраза о «барменских карманах» слетела с уст Бернарда на бульвар его интервью с той же деланной небрежностью, с какой благородная девица роняет на мостовую батистовый платочек. Бернард давал своим преследователям маленький намек. Просто чтобы было поинтересней. Не исключено, что намек был понят, но свору гончих к логову зверя этот след не привел. Несмотря на пару-тройку опасных моментов – например, когда пьяный посетитель облил Бернарда пивом и у того прямо на глазах двадцати полицейских потекла с волос краска, – прикрытие работало исправно. Шли годы, спички в карманах Дятла желтели и ломались, но даже в бездействии он утешал себя мыслями о том, как здорово будет, когда истечет срок давности по его делу и он сделает свой коронный выход на публику и припомнит ей все обиды. Потом, однако, случилось так, что он просто не смог смолчать, точнее, дал высказаться динамиту. А теперь, после небольшой осечки и всего за одиннадцать месяцев до красного дня в календаре, его вдруг арестовали. И не кто-нибудь, а ее королевское высочество принцесса Ли-Шери Фюрстенберг-Баркалона, бывшая чирлидер, изгнанная из команды, эколог без диплома, голубоглазая альтруистка, полногрудая отшельница, будущая императрица континента Мю, единственная из всех встречавшихся Дятлу женщин, чьи волосы пламенели так же ярко, как когда-то и его собственные.