Анджей Стасюк - Белый ворон

Он вытащил сигарету и закурил с таким видом, словно перевязка требуется не ему, а кому-то там или планируется на послезавтра. Он курил, а я задрал ему свитер и осторожно прикоснулся к черному пятну на синей рубашке. Сверху оно было затвердевшее, вроде струпа, но изнутри набухло теплым и влажным.

– Даже и не болит. Вот только что потекло.

– У этого говнюка газды должна быть аптечка, хотя бы бинты. Надо бы тебе рану промыть, посмотреть, нет ли какой-нибудь гнуси.

– Есть змея, – ответил Малыш.

– Газда пришел вниз и, насколько я понимаю, очень скоро нажрется. Вот тут можно будет что-то придумать.

– Ну да. Скажи, что я поранился в лесу.

Мы принялись по капельке пить и слушать, как Гонсер меняет репертуар и как у него потихоньку садится голос. Иола невинно, по-поросячьему похрюкивала. Время близилось к десяти. Ночь только начиналась. Костек щелкал ножичком, Бандурко заглядывал в глаза хиппиобразному херувимчику. Каждому было чем заняться. А мы вдвоем отдыхали, сокращая время ожиданием того, что произойдет. Всегда что-нибудь да происходит. Об этом можно не беспокоиться. Такие у меня были мысли, и я смотрел, как из полуоткрытых губ Малыша выходит дым, вьется горизонтальными струйками, смешивается с печным смрадом, с запахом перегара, вырывающегося из внутренностей Иолы. Я видел эти запахи, но не ощущал их. У меня текло из носа. Я его вытирал рукавом. А когда наконец лег на матрас и укрылся, стало даже приятно.

– Малыш, а что если мы сейчас возьмем и отвалим? Тихонько обуемся и пойдем по следам, которые протоптали эти вот? Дойдем до какой-нибудь деревни, дождемся утра, поймаем автобус и вернемся домой, а всю дорогу для храбрости будем пить? На это у нас еще хватит. Можем даже через Вроцлав поехать. Красивый город. Как-то я там побывал. Они там вовсю веселятся. В смысле Гонсер и Василь, а Костек их караулит и, наверное, развлекается лучше всех. Что ты на это скажешь?

Он с минуту молчал, погасил об пол сигарету, отправил охнарик щелчком в сторону печки. Потом, не глядя на меня, сказал:

– Знаешь, пожалуй что нет. По двум причинам. Первая – мне просто не хочется. Наверное, она и самая главная. А во-вторых, я хотел бы увидеть, чем все кончится. Обыкновенное любопытство. Хочется поглядеть, как он, как они… мы выберемся из этого. Я-то сам, пожалуй, не боюсь. Все время думаю, что это такая игра и что все остальные думают точно так же. Ну и, само собой, искушение увидеть, как игра эта превращается в то, что перестает быть игрой.

Он достал следующую сигарету, прикурил и стрельнул спичкой в пространство.

– Хотя если по правде, то нам ничего, кроме игры, не осталось. Вот потому я и не хочу удирать, хочу все увидеть.

Он засунул руку под спальник, которым была накрыта Иола.

– Все время притворяется. Притворялась, что спит, и сейчас притворяется.

– Лучше не трогай ее. Сейчас ее начнут искать по крайней мере двое. Может, уже и ищут.

– В таком случае приодень ее чуток, потому что я не смогу.

Я снял спальник и в последний раз имел возможность лицезреть Иолу во всем ее великолепии. Надеть трусики и брюки оказалось куда трудней, чем снять. Малыш был прав. Она явно притворялась. Чего не сделает женщина ради сохранения невинности. В конце концов я застегнул молнию и пуговицу. Труд был неимоверный. Я даже вспотел. Вполне возможно, со страху, что вот сейчас они войдут и начнется скандал. Однако они не вошли. Я положил на нее красный покров, и мы опять выпили по глотку этой дряни, вонючей, как невесть какая отрава. Однако действовала она правильно. Сглаживала противоположности.

– Князь Мышкин с Рогожиным, – засмеялся Малыш.

– Они сейчас придут. Тадек Налепко, – усмехнулся я.

Так мы трепались, стреляя окурками в сторону печки. Самогонка нас забирала и в то же время не забирала. Взрывалась в животе короткими резкими проблесками наркотического озарения, а потом мы впадали в какую-то полуэвтаназию. От экстаза к эвтаназии. И все это в продолжение четырех минут. Снова, снова и снова.

– Ты серьезно говорил? Ну, чтобы смыться?

– Сам не знаю.

Откуда я мог знать? Серьезность утратила смысл, если только когда-либо в ней этот смысл наличествовал. Мы были как дети, осуществляющие каприз – один, второй, третий, и так до мгновения, когда мир закачается под крики, точно пьяный, и им станут уже управлять правила, меняющиеся с минуты на минуту в зависимости от произвола либо случайности, от того, что кому взбредет в голову. Что я должен был ответить? Что нахожусь в состоянии невесомости, что, кроме усталости, кроме холода, уже ничего реального нет, что уже совершенно безразлично, в какую сторону и с кем мы пойдем? Что время прошло, звонок, благодарим вас, на ответ было полминуты, как в телевикторине. И теперь все утратило вес, утратило значение. Могу остаться, могу слинять, выбора никакого. Что меня удерживает усталость, а подгоняет страх, который, по правде говоря, я вынужден придумывать, воображать, потому что, если по-честному, я нисколько не боюсь, во всяком случае не настолько, чтобы убегать по колено в снегу, без сна и еды, что, если опять же по-честному, я мог бы пойти туда, где люди, стать одним из них, сесть в автобус и на каком-нибудь вокзале съесть теплый вонючий бигос, а потом просто вернуться к своей прежней жизни, которая, наверное, остановилась и ждет меня, потому как никто другой в мое отсутствие к этому говну и не прикоснется? Все было слишком сложно, чтобы отвечать. Во мне бродили только предчувствия. Но время было уже не то, чтобы проводить ночи за разговорами. Слишком многое мы уже знали, и оба примерно одно и то же. Ничего интересного. О чем говорить.