Михаил Идов - Кофемолка

Третий и самый неожиданный час пик начинался вскоре после пяти вечера. Вы можете подумать, что это возвращалась домой с работы категория «сливки-два-сахара», и будете неправы. Вместо них ранние летние вечера приносили волну пожилых дам, одиноких, очевидно состоятельных и явно не живущих в Нижнем Ист-Сайде. Они входили, тиская крохотные сумочки и трясущихся собачек; по-своему они так же не вписывались в обстановку, как и любители «кофе с собой». Мы прозвали их Ридикюлями и Синеголовыми, хотя на самом деле ни у кого из них не было голубых волос. Этот контингент обычно поставлял лучшие истории на следующий день («А потом она назвала меня милочкой. Милочкой»). Они заказывали все самое изысканное и дорогое и в ответ требовали определенный тембр обслуживания — угодливый, но бесстрастный. Нина либо физически не могла выйти на эту частоту, либо не делала этого из принципа. К моему удивлению, огромным хитом у этих дам стала Рада: она воспринимала общение с Синеголовыми как своего рода уроки актерского мастерства и даже переходила с ними на полубританский акцент а-ля Роза Кеннеди, который им явно импонировал. Что же касается меня, я прибегал к своему обычному грязному трюку: имитировал манеру, в которой ко мне обращались. Происхождение Ридикюлей оставалось интригующей тайной, пока я ее случайно не раскрыл во время очередной прогулки по окрестностям. В двух кварталах к югу от нас находился последний на Манхэттене магазин корсетов.

С семи до десяти вечера, как мы и предполагали, кафе было мертво. В этот затянутый промежуток мы с Ниной завели привычку лениво ужинать за столиком у окна, выставляя себя напоказ в качестве наших собственных идеальных клиентов. Тон этих ужинов варьировался от праздничного до похоронного в прямой зависимости от содержания кассы к середине дня: триста долларов были нашим заветным числом, которое мы без всякой надобности наградили правом диктовать настроение вечера. Если мы достигали этой планки, беседа струилась так же легко, как два месяца назад — в то время, к которому мы оба уже начинали мысленно прикручивать эпитет «старое доброе». В основном мы говорили о книгах; ни один из нас со дня открытия кафе не ходил в кино, зато времени для чтения было хоть отбавляй. Я провел июль с Харуки Мураками, наслаждаясь чопорной стойкостью его чистюль-рассказчиков и мерным маятником их проблем: пропала кошка, пропала женщина, пропала кошка, пропала женщина. Нина зачиталась бульварной эзотерикой и одолевала по шесть или семь поп-буддистских трактатов одновременно. По-моему, это чтиво ей подсовывала Рада.

Если же день не проходил в соответствии с планом — если в четыре часа пополудни поворот куцего ключа в кассовом аппарате приносил около двухсот долларов, как случалось два-три раза в неделю, — вечерний разговор за столиком у окна звучал совсем иначе: это был хоровод взаимных утешений. Каждый из нас говорил другому, снова и снова, что все в порядке, что все будет отлично, что только нужно о себе погромче заявить или, наоборот, дать людям время выйти на нас в удобном для них темпе, что люди, обнаружившие нас сами, почти неизменно становятся постоянными посетителями, что, разумеется, наша посещаемость не такая, как в других местах, потому что мы предлагаем людям атмосферу, что появится новый источник дохода, как только город выдаст нам лицензию на продажу алкоголя, что «Гугл» вчера выловил три новых упоминания кафе «Кольшицкий» в гурманских блогах и что все три были положительные и, наконец, что нам нужно сконцентрироваться на общей картине. Слова «общая картина» представляли собой безотказный спасательный жилет, мгновенно надувающийся плотик самообмана. В любых цифрах можно найти рост, если картина достаточно велика. Если считать, например, с апреля, когда кафе еще не было открыто, то мы явно заработали больше денег за последние два месяца, чем за первые два.

В хорошие вечера, впрочем, наши томные трапезы у окна смотрелись как кадры из романтического кино, разве что с диалогом посуше. Мы были одни вдвоем, посреди душного, обезумевшего от жары Манхэттена, в тускло освещенном закутке, который выкроили сами для себя из этого невозможного города. Рада исполняла свой подводный вальс между столами, расставляя и зажигая свечи. Если прищуриться покрепче, взять фокус помельче и ляпнуть на объектив побольше вазелина, то перед вами почти представала пара аристократических персонажей позапрошлого века с Радой в роли дружелюбной горничной. Около десяти вечера нас с Ниной даже можно было спутать с четвертой и последней категорией посетителей, которые в этот час только начинали подходить: пары на свидании.