Анатолий Гладилин - Тень всадника

Меня поселили наверху в кабинете, посадили на вегетарианскую диету, возили в госпиталь на перевязку, следили, чтоб я не поднимал на руки Элю и выполнял медицинские предписания - в частности, прогуливался по квартире, ежедневно увеличивая количество шагов.

Вообще, Дженни вела себя идеально, но ближе чем на метр ко мне не приближалась. Держала дистанцию. Она научилась смотреть как-то мимо меня, да и я не ловил ее взгляда. И тем не менее - вот это было ново! - я чувствовал, что за мной все время наблюдают, ведь у женщин очень развито периферийное зрение.

Иногда, собравшись с духом, я намеревался задать Дженни множество вопросов, однако все вопросы, да и желание их задавать, мигом исчезали после того, как, закрывшись в ванной и побрившись, я взирал на себя в зеркало.

Я постарел лет на десять.

Ни ранение, ни инфаркт (из которого я вроде выбрался), ни психологический шок не могли привести к таким резким изменениям.

Оцепенело я разглядывал в зеркале свое чужое лицо и думал, что теперь мне надо привыкать к нему и в конце концов я привыкну, но привыкнет ли Дженни? Никакой суд присяжных ее к этому не приговаривал. И в моей башке звучали слова Глубоководной Рыбы, сказанные в Вашингтоне. Почему я не принял их всерьез?

* * *

Как-то мимоходом я поинтересовался:

- Писали что-нибудь в газетах?

- Писали, - со змеиной улыбкой ответила Дженни. - И все мои знакомые прочли. Тебе этого лучше не читать.

* * *

Я быстро выздоравливал. Я совершал прогулки на средней скорости по Вентура-бульвару (на холмы не взбирался), ежедневно увеличивая километраж. Побаливало левое плечо, иногда сдавливало грудь. "Что это такое?" - спросил я у доктора. Доктор радостно пояснил: "Начальная стадия стенокардии". Я не стал сообщать новость Дженни, хотя по ее глазам видел, что она в курсе. Наверняка тоже беседовала с врачом.

Я обозлился. Вы меня мало знаете! Я эту начальную стадию переломаю. Я двигательное животное. Мне надо двигаться и двигаться. Я приведу себя в былую форму.

Утром я просыпался несколько разбитым, но заставлял себя скорее выйти на улицу. Во время многочасового марша мои хвори отступали, и я успевал еще вздремнуть дома, до приезда девочек. И спускался опять на улицу, на этот раз с Элей.

Я ужинал в одиночестве. Наш распорядок дня не совпадал. Да и трудно было бы проводить вечер с любимой женщиной в молчании - повторяю, Дженни избегала разговоров, кроме как на госпитальные темы, а этих тем и всего, что связано с моим здоровьем, я старался не касаться.

Однажды Дженни задержалась на кухне, потом присела к столу:

- Я вижу, ты ведешь спортивный образ жизни. Готовишься к всемирной олимпиаде? И прекрасно обходишься без спиртного и курева.

Подразумевалось: ...и без спанья со мной.

Я подумал: это намек? Но ведь ты сама установила барьеры. Или мне намекают, что пора съезжать с квартиры, дескать, мой дом не санаторий.

Про то, что пора отчаливать, я думал постоянно. Однако прежде надо бы найти деньги за лечение (и лежание) в госпитале. Или найти организацию, которая эти расходы покроет. Для меня сумма была неподъемная. Вот когда доктор скажет, что я пришел в норму, я задействую свои каналы. С женщиной расстаются красиво или некрасиво. В данном случае красота меня не волновала. Сначала я должен погасить долг, снять финансовую удавку с Дженни, а уж потом со спокойной душой и чистой совестью повеситься.

- Да, я готовлюсь.

Подразумевалось: найду деньги, расплачусь и уеду. Но если тебе все обрыдло...

Она поняла.

- Оставайся. Ты мне не мешаешь и вполне устраиваешь, как бесплатный бэби-ситтер.

Что называется - получил слегка по роже. Проглотим. И потом с Элей у меня действительно любовь и дружба. Мы с удовольствием гуляем, я ее кормлю, купаю, укладываю спать, когда Дженни отправляется куда-то по вечерам. Куда? Я не спрашивал.

Впервые после долгого перерыва мы поиграли в гляделки.

- По твоему мнению, мою квартиру еще продолжают прослушивать?

Вот оно что! Я не знал каких-то обстоятельств, ей известных. Или Дженни узнала нечто про меня, о чем я ей ранее не сообщал. Тогда объяснимо, почему ко мне такой пристальный интерес, почему держат дома и втихаря за мной наблюдают. Поведение женщины диктуется двумя стимулами: любовью и любопытством. Любовь, видимо, кончилась. (А как могло быть иначе? Постыдное бегство в лесу не прощают.) Но любопытство порой сильнее любви.

- Кто прослушивает? - спросил я по инерции и тут же был наказан.

- Любопытны не только женщины. Наверно, полиции тоже любопытно знать, что меня связывает со старым профессором-импотентом.