Маша Царева - Девушки, согласные на все

– Я всего лишь хочу сказать, что ты связалась с классным мужиком. Который оденет тебя с ног до головы, закутает в меха и вывезет к морю. Будешь как сыр в масле кататься. И не кривись, подруга, мне бы оказаться на твоем месте… Слушай! – внезапно Майкино худое, умело подкрашенное личико загорелось детским восторгом. – Слушай, а может, твой хахель меня на работу возьмет? Поговори с ним, а?

– Что-о? – изумилась Ева. – На какую еще работу? Ассистентом фотографа?

– Порномоделью, дурочка! Я согласна! У меня с фигурой все в порядке, третий размер груди! И справку от венеролога привезти могу! Ноу проблем!

– Слушай, Май, давай прощаться, – не выдержала Ева. – У меня дел много.

– Как это прощаться?! Каких еще дел?! – заверещала неугомонная Майя. – А ну, быстро говори свой адрес!

– Я не могу… Он мне не разрешает приводить гостей!

– Вот еще! Мужиков, подруга, надо дрессировать. И потом, мы же ему ничего не скажем! Ну все, я записываю… Жди!

Он не любил людей. Ему претили шумные вечеринки и задушевные телефонные беседы. Его раздражали приходящие за солью соседи, наступающие на ноги попутчики в переполненном утреннем метро и даже сквозняки по-весеннему звонкого детского смеха, врывающиеся в окно.

У него, разумеется, не было близких друзей. О нем быстро забыли одноклассники, а потом и однокурсники. Он не нравился женщинам – несмотря на то что природа наградила его безукоризненной внешностью плейбоя. То есть сначала все без исключения дамы на него, как говорится, западали, но стоило ему посмотреть на них пристально да тихим своим голосом попросить оставить его в покое, как они исчезали из его жизни торопливо и навсегда.

– Взгляд у тебя мертвый, Валик, – сказала ему однажды одна из тех, кто мечтал стать его спутницей жизни. – Рыбий какой-то взгляд. Мужик ты, конечно, видный. Признаюсь честно, у меня сердце подпрыгнуло, когда я впервые тебя увидела. Оболочка – как у секс-символа, а взгляд – как у резинового пупса.

Он тогда, помнится, рассмеялся ей в лицо.

– Если тебе не нравится что-то, можешь на меня вообще не смотреть, – сказал он ей. Собственно, в этом не было необходимости – та женщина больше не пыталась с ним заговорить, хоть они и работали бок о бок.

Его сторонились коллеги. Даже начальство, казалось, немного его побаивалось. Во всяком случае, ему редко делали замечания, ему ни разу не объявили выговор за опоздание или прогул. Правда, специалистом он считался первоклассным, а таким, как известно, все сходит с рук.

Он работал криминальным репортером в небольшом, но довольно популярном еженедельнике. Убийцы, маньяки, насильники – вот кто, казалось, интересовал его по-настоящему. Нет, он был не из любителей покопаться в зараженном застарелыми болезненными комплексами подсознании кровавых преступников, его конек – разоблачения. Здесь он не останавливался ни перед чем. Выследить, обнаружить незнакомую следствию улику, раскусить, обезвредить, уничтожить.

Он прекрасно знал, что его считают сумасшедшим. Ненормальным трудоголиком, которого ничего, кроме работы, не волнует.

– Ты, Валик, не человек, а робот, – с неприязнью шутили коллеги. – Может быть, у тебя где-то встроен микрочип?

Ему было все равно. Пусть говорят, что хотят. Откуда им знать? Он ведь не работал, он вину свою искупал. Ежедневно, ежечасно искал он успокоения – и не жаль ему было для этого ни времени, ни средств. Сколько бы отдал он для того, чтобы вновь стать легкомысленным! Как завидовал он тем, на ком не висела неподъемная ноша старого греха, кто видел ночами спокойные сны в пастельных тонах, кто легко и с удовольствием работал, встречался вечерами с друзьями, крутил романы, закусывал свежее пивко соленой рыбой, ходил в кино на романтические комедии, катался на коньках по выходным – в общем, жил со вкусом. Каждый раз он боялся: неужели его старания опять останутся незамеченными, неужели зря он тратит столько сил на обезвреживание злодеев, неужели покойники не прощают никогда?

Никто не знал этого – а ведь он человека убил.

Он никогда это не забудет. Да и разве возможно такое забыть? Женщина – смуглая, тонкая, голая. Обнимает его, и ладони у нее горячие, длинная жесткая челка, под которой почти не видно глаз. Но он-то знает, что ее глаза – черные. Настолько черные, что с первого взгляда кажется, будто они состоят из одних зрачков. Словно она наркоманка со стажем.

Он без труда сжимает ее шею руками. Она сначала не понимает, что происходит, она считает его достаточно близким человеком, для того чтобы не ждать подвоха. Он сжимает шею сильнее – силы ему не занимать. Он не хочет видеть ее лицо, ему бы отвернуться – но из-под челки блестят первобытным ужасом ее глаза, и он не может оторваться от этого взгляда, он тонет в нем с головою. Он и сейчас видит это как наяву. Ее распахнутый рот – она хотела бы закричать, может быть, позвать на помощь, но не может выдавить ничего, кроме отвратительного хрипа. Ее испуганные глаза с лопнувшими сосудиками, ее покрасневшее и словно раздувшееся лицо, ее напрягшееся тело. Несколько сильных движений – она здесь ни при чем, это просто судороги, глупая попытка ее организма стряхнуть с себя смертельные объятия – и тишина. Мгновенная, пугающая – словно он внезапно оглох. Наверное, тогда он, молодой совсем, не склонный к бытовым философствованиям, впервые задумался о необратимости момента. Еще секунду назад она была почти красавицей, и он чувствовал, как на его спине танцуют ее горячие ладони. Смерть удивительным образом мгновенно исказила ее черты – глаза погасли и смотрелись кукольно-стеклянными, скулы заострились, и теперь она была похожа на какого-то мелкого грызуна.