Дэниел Уоллес - Арбузный король

— Все пропало, — стонал Карлтон, обхватив голову руками. — Все, абсолютно все.

По правде говоря, я считал, что он принимает эту неприятность чересчур близко к сердцу.

— Что ты имеешь в виду, говоря «абсолютно все»? — спросил я, но он лишь взглянул на меня так, словно ему было известно что-то, чего не знал я. Возможно, так оно и было.

Потому что когда мои попытки найти девственника провалились и слухи об этом провале начали расползаться по городу, у всех возникло такое чувство, будто на нас надвигается гигантская черная туча, причем надвигается одновременно и снаружи и изнутри нас самих. Все мы испытывали безотчетный страх. Одна лишь мысль о возможности остаться без короля подействовала на нас гораздо сильнее, чем мы могли предположить. Мы разом лишились своего Великого Предназначения. И не важно, что это могло оказаться лишь временным сбоем, после которого — через год или два — все вернулось бы на круги своя. Проблема была в том, что это все-таки произошло; это происходило на наших глазах, и мы вдруг осознали, какое огромное значение имела для нас древняя традиция — значение, обусловленное не настоящим моментом, а присутствием прошлого в этом конкретном моменте нашей истории. Арбузный король являлся символом всего, чем мы были до этого времени, и с его утратой мы теряли и самих себя.

А затем хлынул дождь. Такого ливня здесь не случалось никогда прежде. Поля были затоплены, как и многие из наших домов. Возможно, это стихийное бедствие и послужило толчком к распространению болезни, уничтожившей наш урожай. Мучнистая роса обрушилась на бахчи как божья кара. С утра еще арбузы выглядели нормально, но к вечеру на листьях начали появляться фиолетовые пятна, а уже на следующий день они потемнели и съежились. Тысячи арбузов сгнили на корню, а уцелевшие приобрели странный сернистый привкус, как будто они были отравлены.

Вот как это случилось. Фестиваль пришлось отменить. В день, намечавшийся для праздничного шествия, Главная улица была мрачна и пустынна. На следующий год никто даже не заикнулся о проведении фестиваля, и не только за отсутствием подходящего девственника — если бы таковой и нашелся, все равно было уже слишком поздно. Традиция погибла, сгнила на корню, как больной арбуз. Конечно, мы могли бы ее искусственно продолжить, устраивая фестивали без девственников и без арбузов, и все свелось бы к историческим инсценировкам вроде тех, когда люди надевают серую конфедератскую униформу и разыгрывают потешные баталии на местах давних сражений. Это мы вполне могли бы устроить. Но такая возможность никого из нас не привлекала. Мы хотели, чтобы все было по-настоящему.

Как нетрудно догадаться, в данной ситуации все стали искать виноватых. Страсти накалились. Пусть в городе и не осталось девственников, но желания принести кого-нибудь в жертву у людей, как и прежде, было хоть отбавляй.

Когда она поведала мне о своих планах, я сказала:

— Люси, ты, как Пандора, открываешь сосуд, не ведая, что в нем хранится.

Но, по ее словам, она осознавала возможные последствия. Она сказала:

— Я постараюсь в ближайшие недели не попадаться людям на глаза.

Ей было нелегко принять это решение, учитывая, что она была очень общительным человеком, любила ходить по городу, беседовать с людьми, помогать им в меру своих сил, в свою очередь получая помощь от них.

— Я исчезну из виду всего на несколько недель, — сказала она.

И я подумала, что она слишком уж оптимистично настроена.

— У людей не настолько короткая память, — сказала я ей.

А она в ответ:

— Здесь все еще продолжается борьба принципов, начатая более века назад. Пойми, речь идет не о забвении, а о том, чтобы научиться прощать.

И вот тогда мне стало ясно, отчего я так долго пребывала в тоске и депрессии. Главной причиной тому было не мое одиночество (хоть я и была одинока) и не досада на свою работу (от которой я действительно мечтала избавиться). Главной причиной тому был Юг. Я ненавидела Юг. Я и сейчас его ненавижу. Ненавижу одуряющую летнюю жару, ненавижу южные сосны и места, где они обычно растут: все эти длинные унылые аллеи, школьные дворы, скверики у закусочных. Я ненавижу это захолустье, городки вроде Эшленда, где только раз в сто лет происходит что-нибудь достойное интереса; ненавижу здешних чокнутых обывателей. И не надо мне говорить об «очаровании Юга» и «южном гостеприимстве»: это всего лишь маска, за которой скрывается презрение. Я ненавижу рассказы о «славных старых временах», о наших предках и наших фермах, о гордом флаге Конфедерации, о войне с янки и о Христе — его я ненавижу в комплекте со всем прочим. Дайте мне только завестись, и я такого наговорю… Это все равно что жить в большом красивом доме, под полом которого разлагается труп. Понимаешь, о чем я? Если ты привыкнешь к запаху и тучам мух, все будет о'кей. То, что случилось с Люси, не могло случиться ни в каком другом месте. Уж я-то знаю.