Татьяна Соломатина - Узелки

И закон этот, позвольте заметить, применим не только тогда, когда вы с хмельными подельщиками пытаетесь вытолкать гружённый до потолка пивом BMW из метрового сугроба. Он применим и на этапе выбора машины (ох, как теперь без них?!), и на этапе покупки пива-водки (все же пьют!), и на этапе выбора друзей (друзей не выбирают!), и… инертность, инертность, инертность.

Это сквозной вселенский закон. Запросто дробящий валуны антиматерии и ворочающий социальными глыбами в рамках одной небольшой планетки.

Я же, журналист Юрий Васильев, — маленькая составляющая такой глыбы. Молекула. У меня, несмотря на имя и фамилию, не было имени и фамилии. У меня, несмотря на мысли, не было мыслей собственных никогда позже детства. Я был продуктом социального общества, и я же являлся тем, кто социальное общество продуцировал. Я думал как член социального общества. Я поступал как член социального общества. Я был инертен как это огромное неповоротливое социальное общество, включающее в себя массу всех шестерёнок, хорошо смазанных очищенным перегнанным ректифицированным сознанием. И даже такое сильное одномоментное воздействие было неспособно до поры до времени заставить эту махину изменить скорость ментальных и, что важнее, духовных процессов.

К чему это я, теперь уже просто Юрий Васильев? Сейчас объясню.

«И посредине этого разгула», то есть во время телевизионных, радио- и печатных излияний глав государств на предмет этого глобального планетарного плевка, вызывает меня главред и говорит:

— Отправляешься в командировку. В Ухту. Год назад ты написал прекрасную статью о тамошних скромных нефтяниках. Езжай, разузнай, чем они дышат нынче, и вне зависимости от того, чем они на самом деле вентилируют лёгкие, пишешь слегка надрывный, но в общем и целом позитивный репортаж — мол, живут, гречку жуют, кланяются президенту-батюшке и премьер-министру — отцу родному. И, мол, пока отцы и матери Ухты жизнерадостно плетут лапти и культурно, не теряя духа, настукивают на ложках гимн России, в конце каждого куплета выкрикивая «Ух ты!», дети рисуют полотна, исполненные надежд на нанотопливо и прочие наносмазочные материалы, нанофармакологию, наногеодезию и нанолесоповалы. В общем, чего я тебя учу, сам всё отлично знаешь.

— А если не рисуют ничего? — осторожно спросил я.

— Тогда сам нарисуешь. Солнце, небо, президент на фоне ромашек, в руке нанофакел, но чтобы видно, а то знаю я вас, умников! Фотокорреспондента с тобой отряжаем. Я уже вижу это эпохальное фото: «Неунывающий кот Крекинг пьёт белое молоко из чёрной мисочки, высеченной из куска каменного угля — топлива будущего. Крекинг знает — президент о нём помнит!» Беззубых улыбающихся старожилов наснимайте. Довольных жизнью и пенсией старух. Грудастых молодух в косынках, что улыбаются неунывающим нефтяникам. Какого-нибудь местного Кулибина, изобретающего на заднем дворе вечный двигатель. Светлое будущее, несмотря ни на что, но без идиотического слюнопускания. Понял?

— Понял, как не понять, — заверил я главного. — Что, каменный уголь действительно топливо будущего?

— Нет, блин! Топливо будущего — в наших сердцах! Там, куда пепел стучит. И Макар телят за самогоном не гонял. Васильев, ты издеваешься? Станешь главредом — я на тебя посмотрю. И поумничаю всласть.

— Ладно-ладно. Когда лететь?

— Сегодня вечером и полетишь. Цены на билеты растут не по дням, а по часам, — вздохнул главный редактор.

— Отлично. Вы ж знаете — я «в поля» с удовольствием.

— Давай. Счастливого пути. И без позитивного материала не возвращайся!

Напророчил. Они такие странные порой, эти пророки. Ну каких уж кому выдают.

Я на самом деле был рад тогда. Да и сейчас не особо горюю. Напротив.

Сумка с трусами-носками-резервной рубашкой-бритвой-дезодорантом-зубной пастой-щёткой-нитью-освежителем, бутылкой высококачественного спиртного, а также ноутбуком с зарядкой всегда стояла у меня под столом. Я пошёл в бухгалтерию, получил командировочные, слегка утяжелив содержимое портмоне, и был полон предвкушений путешествия. Фотограф у нас парень отличный, компанейский, если какие попутчицы симпатичные — не растеряется, хотя жену и боготворит. Молча нальёт девушкам, молча щёлкнет затвором — и они уже готовы у него из рук есть.

Понимаете, к чему я говорил об инерции? Нет?

Меня, никому не нужного в сложившихся условиях журналиста, никому уже по гамбургскому счёту не нужная редакция никому не нужного журнала с никому уже не интересной, исчерпавшей себя более чем вековой историей, отправляет в никому не нужную командировку, куда я, журналист Юрий Васильев, совершенно не считая нужным задуматься, и отправляюсь. Прямиком в эту самую Ухту. Если быть точным — в поселок городского типа Ярега, что входит в состав городского округа Ухта, в Республику Коми. С фотографом, трусами, ноутбуком, бутылкой виски и пачкой уже почти никому не нужных ассигнаций.