Максим Кантор - Учебник рисования

— Ты не любишь Стремовского? — спросил Кузин, решив не обижаться за себя, но постоять за Стремовского.

— Не больше, чем ты — Диму Кротова.

— Кротов — мелкий идейный воришка, а Стремовский — творец. Я приветствую его коммерческий успех. Видел, видел по телевизору банкиров, их жен, их охрану. Да, покупают картины, пьют шампанское! Пусть! Я смотрел репортаж с добрым чувством. Искусство должно продаваться. Власть идеологии — отвратительна, пусть лучше будет власть денег. Деньги — честнее.

— Чем — честнее?

— Тем, что они могут быть у любого.

— А у тебя они есть?

— Мне достаточно, — сказал Кузин обреченно, но и гордо вместе с тем. — Денег мало, но это не отменяет того, что деньги — символ свободы.

— Значит, у тебя свободы — мало?

— Свободу не меряют на вес. Она есть — и этого довольно.

— Однако у тех, у кого больше денег, — и свободы, соответственно, больше?

Борис Кириллович поглядел на Струева с теплой улыбкой. Струев всегда нравился ему, потуги Струева теоретизировать не шокировали, но умиляли. Кузин сказал терпеливо:

— Пойми правильно, деньги — не эквивалент свободы, свободу не отрезают на вес в зависимости от количества денег. Деньги — символ свободы, поскольку деньги — символ обмена. Может быть, это не самый приятный символ, но так сложилось исторически. Вот и все.

— Нет, — сказал Струев, — деньги не символ свободы, потому что никакой свободы не существует. Ее нельзя увидеть, нельзя пощупать. Ее нет в природе.

— Как это — свободы не существует? А ты сам? Ты — лучшее доказательство того, что свобода есть. — Кузину очень нравился Струев. Он подумал, что в теперешнем положении есть хотя бы то преимущество, что вернулись их неторопливые беседы. Луговой их переиграл — но все отнять Луговой не смог. Вот и абажур над столом, и чашка с чаем, и лимон тихо плывет в своем неглубоком чайном озере. — Свобода существует, Семен, и тебе это известно.

— Нет. Это выдумка, и очень глупая. Такого элемента в природе просто нет — и не было никогда. Трудно символизировать то, чего нет. Деньгам удается символизировать свободу, потому что они так же фальшивы, как и свобода. Деньги не существуют ровно так же, как не существует свобода.

— Когда мерой труда является не похвала партии — но анонимный знак участия в рыночных отношениях, — я свободен. Когда я меняю обыкновенную бумажку на блага мира, я делаюсь свободен.

— В чем твое благо, профессор?

Кузин мог сказать многое, он даже приготовился загибать пальцы, припоминая различные предметы, наличие коих входило в обязательную программу бытия. Он хотел поименовать определенное состояние духа, нужное для творческой работы. Он собирался упомянуть наличие никем не преследуемых убеждений. Он протянул вперед руку с растопыренными пальцами и подумал: пяти пальцев не хватит, на другой руке надо будет пару загнуть. С чего начать? Однако перечислять предметы Кузин не стал, сдержанно сказал:

— Есть вещи, которые необходимы.

— Помимо колбасы? Свободу нельзя купить, но свободные идеи гарантированы свободной циркуляцией денежной массы, не так ли? Например, свобода передвижений. Или — возможность говорить что хочешь и не сесть за это в тюрьму. Одним словом, искомая свобода — это душевный комфорт, который обеспечивается внешними условиями. Разве не так?

— Можно и так сказать.

— Ты экономику себе представляешь?

— В рамках, необходимых мне, представляю. Я не бухгалтер.

— Нам, интеллигентам, — сказала Ирина Кузина, — экономику знать необязательно.

— Ценности свободного мира связаны друг с другом на символическом уровне. Деньги (символ свободного обмена) гарантируют наличие прессы (символа свободного мнения), а газета гарантирует право на эмиграцию (символ свободного передвижения). И так далее. Один символ поддерживает другой — ты согласен? Приятно, что эти символы иногда материализуются. Например, дом. Или газета. А те, у кого свой остров и яхта, получили весомое подтверждение свободы. Это не заменяет внутренних убеждений, но укрепляет.

— В принципе, да, — уклончиво сказал Кузин.

— Обидно, что эта связь имеет обратную силу: исчезнет один символ — и другому станет худо. Изменился биржевой курс — и от дома ничего не осталось. Рухнет рынок валют — запретят эмиграцию. Обесценится нефть — закроются газеты, прощай, свобода слова. Это грубо сказано. Но так и есть. Ты мне скажешь, что сохранится внутренняя свобода. Однако острова и дома из природы тоже не исчезнут, для некоторых людей сохранятся и они. Вероятно, ценности сохранятся у тех, кто с символикой не связан, а оперирует предметной стороной дела. Можно ли сказать, что их свобода имеет другой характер, чем наша? В этом месте — любопытный парадокс. Если условия свободы зависят от колебаний условных ценностей на рынке, значит ли это, что условия свободы — не имеют отношения к собственно свободе? Если воплощение свободы не имеет отношения к свободе, значит ли это, что свободы как таковой нет?