Максим Кантор - Учебник рисования

Он сказал только одно.

— Промышленность в России тоже надо поднимать. Танки плохие.

— Сюда вы плохие шлете, это точно. Прислали Е-26, это разве танки?

— Деньги верните, — сказал грубый анархист, — мы здесь сами построим, что надо.

— Что, забрали все золото?

— Забрали.

— Я сомневаюсь, — сказала Герилья, — что приказ об изъятии золота может исходить от Москвы. Это провокация!

— Ничего вы не заберете! И никуда отсюда мы не уедем!

Лукоморов вышел на середину комнаты.

— Главное, — сказала Герилья, — его не выпускать, — Прямая, черная, стремительная, она метнулась к дверям — встать на пути возможного бегства Лугового. Убедить не получилось. Оставалось действовать.

— Не уйдет, — сказал Лукоморов и, волнуясь, взялся за кобуру.

— Не бей в голову — промажешь, — сказала Герилья, — стреляй по ногам, а лучше — в живот.

Анархисты придвинулись, окружая Лугового. Ида Рихтер спряталась за спину Лукоморова, будто бы от опасности, а на самом деле для того, чтобы Лукоморов осознал, что ей требуется защита, осознал ответственность момента. Своим обильным бюстом Ида Рихтер прижималась к спине Лукоморова, и тот чувствовал ее грудь через гимнастерку.

— Провокатор! — сказал Лукоморов значительно.

— Запомните, — быстро говорила Герилья, — никто его не видел, ничего о нем не знает. Всем ясно?

— Сядь на место, Лукоморов, — сказал Колобашкин. Это были первые слова, что он произнес во время спора, — Сейчас соберемся и поедем, — сказал он Луговому, — все в порядке. Успокойтесь, — сказал он анархистам. И взволнованным женщинам:

— Не нервничайте, барышни.

— Нашелся командир! — крикнул грубый анархист, — Да кто ты такой? Что ты — один против трех — сделаешь?

Лукоморов, однако, сник, сел на стул.

— Куда нам против Колобани, — сказал он обречено.

Анархисты поглядели на него с недоумением: рослый красавец Лукоморов выглядел значительно эффектнее Колобашкина, низкорослого и узкогрудого. Анархисты недоумевали, как такой большой и яркий человек может робеть перед невыразительным человечком. Разумеется, им, как и прочим, живописали подвиги Колобашкина, но поверить, что в этом вялом субъекте может проявиться характер, более того, то самое легендарное бешенство, перед которым бегут марокканцы, было непросто.

— Ты дай ему в лоб, товарищ, — посоветовал грубый анархист.

— Сам дай, — сказал Лукоморов, — действуй, а я на тебя посмотрю.

— Нет единства, — сказал интеллигентный анархист, — если простую вещь сделать не можем — как победим?

— У них разве поймешь, что к чему, — сказал анархист грубый, — сегодня они — за, завтра — против. Политические проститутки.

— Если мы все вместе не можем, — начал интеллигентный анархист, но его грубый товарищ уже утратил интерес к событиям. Он плюнул на пол и тоже сел на стул.

— Говорю тебе, не лезь, сами разберутся. Не наше дело.

— Я обращаюсь к вам, — сказала Марианна Герилья, — к вам, бойцам народного фронта, — но грубый анархист даже головы не повернул. Человек бурного темперамента, он быстро возбуждался и так же быстро приходил в состояние апатии. Он сказал товарищу так:

— Скорпионы в банке. Себя сожрут, и нас заодно. Лучше не суйся. Ты на эту сучку Рихтер посмотри. Ее мужа в Москве арестовали, сына отдали в приют, а она здесь по штабам скачет. Активистка. От Малиновского — к Негрину, из койки в койку.

Ида Рихтер (она стояла подле Лукоморова и руку ему на плечо положила, пробуждая к активной деятельности) повернулась к анархисту. Загорелое лицо ее побелело.

— Да все знают, — сказал анархист, — кого ни спроси. У тебя муж враг народа.

— Как — в приют? — сказала Ида Рихтер и почему-то посмотрела на Герилью. — Соломона — в приют?

— Это временная мера, — сказала Герилья, — до нашего возвращения в Россию. Мальчику там будет спокойнее.

— В приюте? — ярко-красные губы задрожали.

— Опомнись, — сказала ей Герилья, — какой приют? Парню шестнадцать лет. Погляди на него, — Герилья показала на Лугового, — они почти ровесники. Твоему сыну воевать пора, а не отсиживаться в семейной библиотеке. Не приют, разумеется, но обыкновенный интернат. Вырастет мужчиной.

— Почему мой сын должен быть в интернате?

— Прекрати! — резко сказала Герилья, — сейчас решается судьба истории, а не твоей семьи! Временная мера, в том числе арест твоего мужа. Не надо драматизировать. Надавим рычаги, ты поговоришь с генералом Малиновским — и вопрос решится.

— И ты мне ничего не сказала?